— Не первый попавшийся, а очень хороший, — мрачно поправил Стас. — В самое яблочко.

Вадим усмехнулся и спросил, подмигнув:

— И что ты вообще так волнуешься? Сколько ей лет, говоришь?

— Семнадцать-восемнадцать, а что?

— А тебе сколько?

— Пошел ты в баню!

— Понял, иду. — Вадим изобразил обиду, но с места не тронулся. — Однако же девы нынче пошли!

— Да… И наверное, ты прав.

— Я всегда прав. Это мое имманентное свойство. Ты вот лучше журнальчик возьми, — Вадим положил перед ним «Пентхауз», — чем ерунду всякую думать… А что это у тебя в сумке? «Третья стража», что ли, вышла?! Ну-ка, дай посмотреть!

Куда только подевалась вальяжность без пяти минут нобелевского лауреата… Ухмыляясь, Стас смотрел, как Вадим открывает глянцевую обложку, перелистывает тонкие сероватые страницы, одобрительно хмыкая и укая, потом закрывает и тут же открывает сзади, чтобы посмотреть анонсы будущих книг издательства.

— Оп-па!

Господин ученый остолбенело уставился на страницу с рекламой. Стас тоже заглянул через его плечо — и сперва не поверил глазам. Вадим уже трясся от смеха и колотил Стаса по спине в знак полного восторга, а Стас снова и снова вчитывался в короткий текст.

«СКОРО! Юлия Дмитриева. «В девятой сфере». Возрождаются лучшие традиции классической НФ. Этот роман — не продолжение и не подражание, и все-таки надежды читателей, ожидающих новой встречи с героями Глубокого Космоса, не будут обмануты». Репродукция обложки: мужик в скафандре, с несчастной физиономией, звездное небо, и в нем — подозрительно знакомый аппарат, похожий на бабочку или, как говорилось в оригинале, «на проекцию созвездия Ориона». И малюсенький, с почтовую марку, портрет авторши. Поворот в три четверти, взгляд вниз.

Стас уже сам хохотал, не успев даже понять, над чем смеется и что, собственно, черт побери, происходит. Оторвите мне руки и ноги, если это нарушение авторских прав: в анонсе ни слова о Мэй Стоун, возрождать традиции классической НФ — дело ненаказуемое, космическое будущее принадлежит всем писателям, его не запатентуешь, а имеет ли право молодой писатель лицом походить на классика — про это в законах ничего не сказано. Если кто здесь и нарушил авторские права и прибег к плагиату, так это фирма, создавшая клон… «Что я несу? — опомнился Стас. — Вадим же мне объяснил, что она наврала про клон!»

— И что фантастика ей неинтересна — тоже, значит, наврала, — продолжил он. — И про мехмат наврала! А про литагентов говорила правду? Или врала? Но, главное, зачем?

— Зачем? Стас, я тебя люблю, — объявил Вадим, утирая глаза. — Подумай головой: они же не могут официально объявить, что у них, мол, контракт с клонированной Мэй Стоун. Их же на смех подымут! И заодно по судам затаскают за использование чужого имени в коммерческих целях. Значит, им нужен миф. Пиар — это паблик рилейшн, паблик рилейшн — это народное мнение, а народное мнение — страшная сила. Любое вранье, любая ерунда на равных правах с установленными фактами, и в суд не подашь — не на кого. Вот взять тебя. Ты кому, кроме меня, про нее рассказывал?

— Ну, тебе, Андрею, Илье. Еще одному, ты его не знаешь. Больше никому. Да кому это интересно?!

— Во! — Вадим стукнул пальцем по столу. — Рассказал всем, кому интересно, что по Москве бродит клон Мэй Стоун. А они рассказали другим. Кто-то посмеялся, кто-то поверил, но все запомнили. Да и не ты один был ее жертвой, я думаю… Пора, пора вводить выпускной экзамен по биологии! Беспредел полный: людей с высшим образованием дурят, как первоклассников! И ведь ты-то сам книжечку купишь, когда выйдет, хотя бы из любопытства? Будешь смеяться, но я куплю!

— И я куплю, — признался Стас, поднося спичку к горелке.

Ему было смешно, но и до чертиков досадно. Вроде бы пустяк, не стоит таких эмоций, а вот досадно, хоть плачь, и никакой юмор не помогает. Девчонка насмехалась над ним, с грустным лицом рассказывала сказки, а про себя потешалась, что большой дядя всему верит. Он ее подвез, посочувствовал, напоил чаем, а мог бы мимо проехать — делать ему больше нечего, подвозить всяких соплячек… Да не в этом суть. Стыдно это — врать людям, используя их симпатию и сочувствие, вот что. Так нищие на вокзале делают, но не интеллигентные люди. Так и скажу, если вдруг встретимся. Клон она, видите ли! Бедняжечка, блин!

Но что-то еще его беспокоило, не укладывалось в голове. А Вадим молчал, но, когда вода в колбе запела тоненько, сказал:

— Ты подумай: внешне она похожа на Мэй Стоун — это полбеды, но ведь она к тому же еще и сочинительница! Я не знаю, что у нее в этих «девятых сферах», но то, что она для тебя напридумывала, — это вполне. С интригой, с подробностями — фантастика, однако. Нет, пускай она, пользуясь своим сходством, выбрала тему книги, продумала всю эту жульническую рекламную кампанию. Но сочинительский талант — он либо есть, либо нет, говорю тебе как генетик. Вот это как следует понимать? При полном внешнем сходстве еще и такая же одаренность?!

— И что по этому поводу скажет биология? — вяло отозвался Стас.

— Ты можешь злорадствовать, химик, — помолчав, заявил Вадим, — но биология в моем лице не скажет абсолютно ничего. Если вообще мы признаем это за факт — существование идентичных копий, не связанных родством.

Вадим уселся поудобнее на высоком табурете и отхлебнул чаю. Похоже, «абсолютно ничего» грозило обернуться небольшой лекцией.

— Насколько я знаю, у других видов, кроме нашего, такие факты не отмечены. Хотя насчет зверей можно спросить у лошадников. Или, скажем, у кошатников. Но относительно двойников среди людей сведений масса. Эта твоя парочка или, куда ни шло, тот самый дядя Вова из Керчи, — кстати, я сейчас вспомнил, он работал оформителем в клубе, хотя пейзажей вроде бы не малевал. Да если вспомнить, сколько на эту тему понарассказано и понаписано, от самых низких жанров до самых высоких, то признай: ведь не на пустом же месте все это возникает, есть какая-то первооснова… Так вот, подобная идентичность в рамках биологической модели беспричинна. А если мы примем, что беспричинных явлений не бывает, то тогда мне придется говорить сейчас не как биологу. По крайней мере, не как лояльному дарвинисту-эволюционисту.

Вадим выжидательно умолк. Стас кивнул, давая другу позволение говорить не как дарвинисту. И тот сразу же продолжил:

— Что, если структура вида, стабильность генома держатся на этих копиях, как на опорных точках? Допустим, при рекомбинации некоторые сочетания генов имеют преимущество — не спрашивай, как это может быть. Скажу неправильно, но для тебя понятно: если представить все процессы в хромосомах как химические реакции, то сочетание генов, характерное для двойников, которое воспроизводится якобы случайно, — это будет энергетический минимум. А нужно оно для того, чтобы противостоять изменчивости, — чтобы люди оставались людьми, а не превращались в суперхомо, или в тау-китян, или — вторично — в обезьян. Обрати внимание, тут нет ничего от случайности: это не тупое копирование первой встречной особи, а закономерное воспроизведение некоего образца… М-да. Ты, химик, понимаешь, какую страшную ересь я сейчас несу? Все это махровый идеализм, а еще и без малого креационизм, так что, если будешь кому-то пересказывать, на меня не ссылайся. Чуешь, чем это пахнет — воспроизведение образца? Заданного кем-то, не будем уточнять кем.

Вадим выдержал еще одну паузу и вздохнул, поскольку даже на его последнюю роскошную провокацию собеседник никак не отреагировал.

— И заметь вот что: мы не можем оценить истинное значение феномена, так как нам неизвестно, сколько на свете живет похожих людей! Это если один из двоих — знаменитость, то другой еще имеет шанс узнать, что у него есть или был двойник. А если я, например, похож на какого-нибудь голландского фермера, вкалывавшего в позапрошлом веке на своей ферме в Оранжевой республике, а ты, допустим, — идентичная копия бандюги-викинга из команды Харальда Черного, и вы оба, как две капли воды, похожи на ныне живущего безработного бостонца…