Короче, место престижное. И мы все, понятное дело, — цвет мировой науки. Кого попало сюда не возьмут и тем более не пригласят из братской Украины. Хотел бы я знать, откуда берутся такие киевлянки: вместо гарной чернобровой дивчины приехала рыжая и тощая. По земным меркам — красота на троечку с минусом. Хотя ноги и по земным меркам ничего. Но кто их видит, те ноги? С первого дня как напялила серебристый лабораторный комбез, так из него и не вылезает. Ну да, спецодежда, работаем круглые сутки, и все такое прочее. Но ты же баба, а не робот из техсервиса! И получаешь в своей физхимии, между прочим, побольше моего, знаю я, какие у Спрингфилда ставки! На компакты с музыками и текстами, каждый месяц новые, тебе хватает, а на юбочку и колготочки — нет? Тогда не удивляйся.

— …Или, может быть, ты старой порнографии обчитался? — Голосок чисто мёд. — Там вроде у всех советских мужиков была главная мечта — отыметь американку? Сказал бы раньше, я подала бы на гражданство, ради эротических фантазий бойфренда чего не сделаешь. Кстати, мне шеф предлагает…

Вот именно, и то, что ты язва такая, тоже играет свою роль. Знает ведь, что мне гражданство не светит, что сижу здесь от контракта до контракта, но надо ей лишний раз напомнить, какая она умная и как ее все ценят.

А дело-то не в том, что Наташа — американка. И даже не в том, что афроамериканка. Хотя и в этом тоже. Лаборатория считается интернациональной, но в плане секса — чистое гетто. Нас, союзников, четверо, Зоя и еще одна тетка из Украины, двое болгар и поляк — девять человек, считай, соотечественники. И что характерно, скрещиваемся строго между собой. Хотя, казалось бы, никто ничего не запрещает, никто нами не брезгует, наоборот, если кто выразит хоть малейший намек на наше происхождение из недоразвитой страны, полетит домой в три секунды. Хамство: все равно что афроамериканца обозвать черным ниггером. Доу на каждом собрании по пять минут всем мозги полощет на тему истинной научной солидарности, преданности не только стране, но в первую очередь науке и учителям, и в самую первую очередь нашему родному MMTU…

Но это все разговорчики. А на деле — Стас в прошлом месяце чуть было не закрутил с индианкой, да барышня замуж захотела. Хорошо, вовремя сказала. Стас три дня сам не свой ходил. А кабы сделал он ее несчастной, да побежала бы она к Доу… Прощай, Стас, передавай приветы в Москве. И совместная публикация с нобелевским лауреатом не спасла бы. А Иринка, она хоть и не королева красоты и характер тот еще, — зато свои проблемы со Стасом решает сама. Без помощи администрации. Вот и выходит, что с нашими дело иметь вернее.

Хотя Наташа, если уж по-честному, тоже из нашей диаспоры. «Наташа» она во всех документах, имя не уменьшительное, а полное: так ее дед назвал, российский эмигрант пятой волны. Какие там еще у барышни были предки, неизвестно, но цвет кожи у нее вроде кофе со сливками. Съедобная ассоциация отнюдь не случайна. Девочка сладкая. Грудь торпедой, талия в рюмочку, попка сердечком. Сама — референт у Ходжа, получает раза в четыре меньше Зои, а одевается в сто раз лучше. Костюмы носит шелковые — вроде строгие, но под ними, однако, все видно: когда лифчик надет черный кружевной, когда белый без верхней половины, под глубокий вырез, а когда и вовсе не надет. И этот ее тоненький голосочек, когда она в столовой говорила, что у нее «генетическая привязанность к русским»…

Но сперва я никаких планов насчет нее не строил. Не до того, честно говоря. Работы выше крыши. И не совсем понятно: заниматься любовью с референтом непосредственного начальника — это нарушение политкорректности или нет? Но постепенно стало проясняться, что неполиткорректно будет НЕ заняться с Наташей любовью. Ну и вообще, какого черта? В кои-то веки понравился такой девке, и строить из себя дурака? Да еще Зойка сама делает все для того, чтобы со мной поссориться… О, а вот это можно и озвучить.

— Надеюсь, ты понимаешь, что сама делаешь все для того, чтобы мне расхотелось с тобой общаться?

— Я?! — У нее даже дыхание перехватило. — А впрочем, пусть так. Если ты этого хочешь, пусть будет так. Не терпится умотать к этой черной, да?

А теперь пора вступиться за честь дамы.

— Плохо говоришь. За такие слова отсюда вышибают, и правильно делают. И ты это знаешь.

— Да? Хочешь настучать на меня Доу?

— Достаточно, Зоя. — (Ну вот, наконец-то доссорились.) — Ты меня хотела обидеть, и тебе это удалось. Я могу уходить?

— Можешь. И раньше мог, я тебя не держала… Нет, погоди, еще кое-что тебе расскажу.

— Я весь внимание.

Зоя встала, подбоченясь одной рукой. Жест этот ей не идет — локти слишком острые. Зато стройная. И ноги, ничего не скажешь, длинные. А вот груди почти нет.

— Знаешь, о чем я думала, до того как тебя с ней застала? Думала, как мы с тобой вместе полетим на Эндимион, Я бы договорилась, меня бы тоже туда командировали. Взяли бы билеты на один рейс. Каютки там одноместные, и всю дорогу невесомость. Там можно делать все, что угодно.

Она поглядела на меня из-под опущенных рыжих ресниц. Зойка так умеет смотреть, как женщины не смотрят. Как будто уже видит все, что произойдет и что может произойти. И даже кое-что заранее чувствует. Хотя обстановочка совсем не благоприятствовала…

— Все, что угодно. Тебе такое и во сне не приснится. Вот этого ты лишился. А теперь уходи.

— В этом виноват не только я, Зой, — подчеркнуто мягко сказал я. — Прости, если что не так. До свидания.

— Это ты лишилась, — пробурчал я себе под нос, выйдя в коридор. Если бы Зойка способна была видеть на шаг дальше, она сообразила бы простую вещь. В командировку на Эндимион, в лабораторию Джонсона из Гарварда, мы летим вместе с начальником. А начальник, сами понимаете, — не без референта.

— Ты такая красивая. Я тебя люблю.

— И я тебя тоже.

— Так ты согласна?

— Конечно. Разве ты не видишь?

— Тогда давай сделаем это в полете.

— Где-е?!

— Я хотел сказать, на катере. Пока будем лететь на Эндимион.

— Как, разве это можно?!

— Все, что не запрещено, то разрешено. У вас же свободная страна или нет?

— Да, конечно. Но как мы это сделаем?

— Просто. Там у каждого будет своя каюта. После того как все займут места, ты придешь ко мне.

— Ой. А если кто-нибудь меня увидит?

— Да кому какое дело! Ходила умыться и ошиблась дверью… Да там еще лучше, чем здесь! Никто ни о чем не узнает, это я тебе говорю.

— Ой, нет, нет, я так не могу.

— О’кей, а если я приду к тебе?

— Если ты ко мне… Ну хорошо, приходи. Я буду очень, очень ждать!