— Сколько человек, по-вашему, говорит на арамейском… на древнеарамейском, я хотел сказать?

— Видите ли, — и снова пауза, — за этим я, собственно, к вам и пришел. Я рассчитывал, что вы сможете… но так получилось, что мои знакомые ошиблись, назвав вашу фамилию. Словом, я даже не знаю, как на нем говорить. Только приблизительно. Если на то пошло, я даже не в состоянии прочесть собственную поэму.

Мой взгляд привел его в состояние полнейшего замешательства.

— Значит, вы мне не верите?

— Да нет, кажется, я готов верить всему, что вы скажете.

Шутка оказалась на редкость неудачной. Молодой человек снова замкнулся в себе, однако вскоре мне удалось уговорить его не обращать внимания на мои дурацкие и совершенно неуместные замечания. Он успокоился и продолжил:

— Я закончил эту поэму полгода назад. А начал, наверное, года три с лишним назад, там, еще будучи в Сирии.

— И сирийский вы знаете тоже?

— Да, местные мне даже говорили, что знаю неплохо. И еще немного иврит. Это довольно близкие языки. Ну, может, как польский и чешский. Или русский. В конце концов, у всех них один корень. А кроме того…

Теперь я не прерывал его, кажется, минут десять: мне самому стало интересно все то, о чем рассказывал мой собеседник. Потом все же решил встрять с новым вопросом:

— Извините, вы мне так и не сказали, почему вы не можете…

Молодой человек торопливо кивнул:

— Простите, я несколько увлекся. Для меня это животрепещущая тема, понимаете, я могу говорить о ней часами! Еще раз извините, что я так отвлекся и потратил драгоценное для вас время. — Тут он взглянул на часы и продолжил: — Дело в том, что семитское письмо — а именно к нему относится арамейское — принадлежит к так называемым консонансным. То есть в алфавите практически полностью отсутствуют гласные буквы. А эта традиция идет еще с финикийской азбуки, она как раз и повлияла на все существовавшие и существующие языки того региона. Весь алфавит, за малым исключением, представляет собой упорядоченный набор согласных букв, к которым обыкновенно присоединяется некая заранее оговоренная гласная, не указывающаяся при письме. В каждом случае — своя, но бывают и исключения, как же без них. Они-то, эти исключения, на протяжении веков совершенно запутали все подобные алфавиты. Интересно, что, скажем, в иврите только в нашем веке окончательно установили и систематизировали все огласовочные знаки, а также более четко развели гласные и согласные. Например, ранее буквы «u» и «v»…

— Да подождите! — прервал я его. — Давайте перейдем к вашей поэме. Так, значит, вы не можете прочитать ее оттого, что понятия не имеете о правилах тогдашней огласовки? Так?

— Ну не то что не имею понятия, а почти не знаю.

— Однако же поэму вы все же написали. Основываясь на чем, хотелось бы знать?

Он слегка поморщился:

— Дело не в огласовке. Как и любой другой мертвый язык, древнеарамейский изучен вполне достаточно для того, чтобы почти со стопроцентной вероятностью определить, чему соответствует тот или иной символ, то или иное слово или понятие. Вовсе не обязательно знать, как они читаются, чтобы составлять из букв слова, а из слов — предложения. Понимаете? Вместо этого необходимо знать историю языка, его культуру, традиции и так далее, вплоть до орфографии и грамматики. Хотя какая грамматика в древнеарамейском!

— Я уже заметил. Мне только интересно, каким образом вы можете понимать этот набор букв?

Тут молодой человек улыбнулся:

— Сила привычки. Так же, как и вы читаете текст на русском, я понимаю его на древнеарамейском. Не имеет значения, что абзацных отступов, запятых и точек в нем пока еще нет. Существуют традиции в построении предложений, определенные синтаксические конструкции, штампы, обороты и так далее. Кроме того, некоторые знаки при написании в конце, середине или начале слова имеют различный вид, вот как этот, например. — Он опять перегнулся через стол и ткнул пальцем в один из листов рукописи. — Это тоже облегчает понимание. А вообще-то, когда привыкаешь писать на древнеарамейском, перестаешь обращать внимание на такие мелочи. Я изучал этот язык больше десяти лет, изучал самостоятельно, разумеется, ну и кое-чего достиг, раз уж смог написать «Бар-Рекуба».

Последнее прозвучало не без гордости. Я это заметил, хотел было задать очередной вопрос, но мой собеседник вновь опередил меня:

— И знаете, чего бы мне хотелось больше всего? Не смейтесь, пожалуйста: просто услышать, как звучит моя поэма в устах хранителя этого языка, человека, засыпавшего под колыбельную на этом языке, думающего, разговаривающего и слушающего только его. Подарить ему это произведение, услышать его замечания и комментарии к написанному. Услышать наконец язык, который мертв почти две тысячи лет!

— У вас есть единственная возможность, — заметил я, усмехнувшись, — отправиться туда, в ваш Самаль века эдак восьмого-десятого до Рождества Христова, — и услышать.

Он отреагировал на мою усмешку вполне по-деловому и кивнул в ответ:

— Разумеется, вы правы. Именно для этого первый вариант рукописи я начертал на пергаменте. А вам принес вариант на бумаге… пускай и мелованной.

Мысль, которая уже пару раз всплывала в моей голове в течение нашей беседы, наконец материализовалась в такой вопрос:

— И что же вы сделаете с первым вариантом?

Молодой человек покрутил головой и мрачно изрек:

— Кажется, вы начинаете сомневаться в моем душевном здоровье. Да нет, не надо оправдываться, я все вижу! — И затем продолжил спокойно: — А на самом деле… на самом деле существует такая возможность, да, существует. Более того, не далее как сегодня я воспользовался ей, дабы попасть к вам.

Я ожидал, что сейчас он извлечет откуда-нибудь из кармана некий хитроумный приборчик, который и позволил ему встретиться со мной, преодолев разницу во времени, в прямом смысле слова, но вместо этого молодой человек только широко улыбнулся.

— Вы ждете чуда, — заговорил он. — Вы всегда ждете чуда, всегда и везде, но не хотите просто верить словам, доводам, сколь бы ни были они убедительны. В самом деле, что может измениться за столь короткий срок в человеке? Ничего.

— Э, нет, — попытался возразить я. — Отчего вы так…

Но он прервал меня:

— Согласен, нет смысла верить всему, что говорят. Слова порой бездоказательны. Порой бессмысленны. В любом случае ныне они уже ни к чему не обязывают изрекшего их… Ладно, вот что. Раз уж на то дело пошло, я хочу вам кое в чем довериться. Это связано с моим путешествием в Переднюю Азию. Только прежде обещайте сделать кое-что взамен.

— Если это будет в моих силах, — осторожно ответил я.

— Да. Разумеется, в ваших, иначе я никогда бы не осмелился потревожить вас своей просьбой.

— Так я вас слушаю.

— Видите ли, — молодой человек склонился ко мне, его невыразительное лицо оказалось буквально в нескольких сантиметрах от моего, — я хочу услышать имя Бога.

— Какого Бога? — не понял я.

— Того самого, единственного. Бога иудеев. Только не говорите, что знаете Его настоящее имя. Яхве, Саваоф, Иегова, Шадцай — это все производные, это имена имен, а настоящее имя Бога произносилось только в запретной комнате Храма, и только первосвященник имел право обратиться к Нему, назвав Его настоящим именем, и только раз в году, в день искупления, в день, наступающий после «десяти дней страха», в Йом-Кипур. Только первосвященник — остальным не дозволялось знать Его имя, лишь начертание имени и имя Его имени, которое следует произносить, когда встречается это начертание. То, что позднее греки назовут тетраграмматоном. — Он схватил ручку с моего стола и быстро начертал в углу своей рукописи четыре латинские буквы: Y Н V Н. — Это приблизительный перевод, как вы сами понимаете. Приблизительно он означает то, что обладатель этого имени был, есть и пребудет вечно, — быстро произнес молодой человек. — Именно эти буквы стояли в библейских текстах или в литургических песнопениях. И дабы не осквернять священное имя простым его произношением, было придумано имя имени — Адонай. Когда в тексте встречалось обращение к Богу, правоверные евреи восклицали: «Адонай элохим!», то есть «Господь Бог!».