Вид у него был обыкновенный, даже заурядный: потертая кожаная куртка, нежно-голубые, как июльское небо, джинсы, стоптанные замшевые полуботинки. Возраст? Ну где-то от двадцати семи до тридцати пяти. И лицо — слишком уж незапоминающееся, напрочь лишенное каких-либо характерных черт, так что моему глазу было не за что зацепиться. Вот разве прямой пробор коротких каштановых волос и тонкие, совершенно неуместные на его узком смуглом лице усики и бородка, даже, скорее, не бородка, а длинная щетина.

Перед тем как войти, он робко постучал и, еще не дождавшись моего ответа, заглянул в проем двери.

— Простите, пожалуйста, вы редактор отдела поэзии? — Голос молодого человека оказался тихим, каким-то хрупким; казалось, он не в состоянии говорить громко из опасения сорвать его.

Я жестом пригласил его войти и присесть в кресло, стоявшее перед моим столом. Чашку с недопитым чаем пришлось отставить в сторону, дабы не смущать припозднившегося посетителя.

— Да, — подтвердил я, — редактор отдела поэзии. Чем порадуете?

Молодой человек осторожно уселся в кресло. Папку, что он принес с собой (потертую, из кожезаменителя под «крокодила»), положил на колени. Робко осмотрелся. Поскольку в подобных ситуациях я не люблю долгих пауз, то повторил свой вопрос.

Он вздрогнул.

— Да-да! — Взвизгнула «молния», и из папки была извлечена кипа листов примерно в палец толщиной. — Я тут написал кое-что. Хотел с вами посоветоваться.

— Так это вы звонили днем?

— Я. — Он покраснел. — Извините. Так вышло, мне пришлось задержаться на работе. Я вас… не слишком обременяю?

— Нет-нет, у меня еще есть время. Давайте ваше творение.

Он протянул мне листы, но как-то неохотно, а затем неожиданно и вовсе отдернул руку.

— Я вам не сказал… не предупредил, — начал он вместо извинения. — То есть забыл сказать по телефону, какую хотел бы получить от вас консультацию. Видите ли, все это не совсем обычно. Одним словом… — И снова протянул мне рукопись, так же робко.

На этот раз я оказался проворнее и мгновенно выхватил ее из его рук. Сперва мне подумалось, что держу рукопись вверх тормашками, но это ощущение длилось лишь несколько мгновений. Положил рукопись перед собой на стол и быстро пролистал. После чего поднял глаза на посетителя. Мой взгляд был достаточно красноречив, но никакого объяснения я поначалу не услышал. Поэтому закрыл рукопись и отодвинул ее от себя к краю стола. Ни один знак в ней мне не был понятен.

Молодой человек это заметил.

— Это… это — поэма, я назвал ее «Бар-Рекуб и дева из Самаля». Писать пришлось от руки, — посетовал он, — извините, да, я не каллиграф… Словом, покорпел. Таких шрифтов нынче нет и быть не может, а использовать компьютер тут вряд ли возможно, его клавиатура слишком мала. Да, вот так.

Кажется, он разговаривал сам с собой. Я еще раз вгляделся в страницы, густо усыпанные ни на что не похожими значками, и спокойно сказал:

— Послушайте, лучше объясните мне, что это такое. И какое я имею ко всему этому отношение?

Он резко вскинул голову:

— Это поэма. А вы — редактор отдела…

— Да, отдела поэзии, — закончил я за него. — Я понимаю. Поэма, да. Вы уже сообщили мне сей факт. Я даже могу догадаться, судя по названию, что она о любви. Известного героя к писаной красавице, признание которой ему и предстоит завоевать.

Молодой человек радостно кивнул и улыбнулся:

— Вы действительно хорошо знаете древнеарамейский, мои знакомые не ошиблись, порекомендовав обратиться по этому поводу именно к вам.

Я встретился с ним глазами.

— Кажется, вы приписываете мне чужие заслуги. Я понятия не имею, ни что это за язык, ни уж тем более, что тут написано даже самыми крупными буквами.

Он изумленно воззрился на меня:

— Вы шутите?

Я покачал головой. А потом… В общем, этому молодому человеку очень не хотелось верить моим словам, и мне пришлось приложить изрядную долю красноречия, дабы убедить его в непреложной и весьма печальной для него истине: он обратился не по адресу. Рекомендации, данные его знакомыми, относились к совершенно неизвестному мне лицу.

— Да, но тогда как же вы сумели догадаться о содержании моей поэмы? — недоуменно вопросил он.

Я только отмахнулся:

— Оставьте это! Поработаете с мое в редакции… Лучше скажите, как вам удалось вот эдак зашифровать свой текст?

Молодой человек глянул как-то странно, а у меня появилось желание прекратить этот разговор и, сославшись на конец рабочего дня, попросить литератора покинуть мой кабинет.

— Это древнеарамейский, примерно одиннадцатый век до нашей эры, — услышал я торопливое объяснение. — В то время еще не выработался собственно арамейский алфавит, понимаете? В самом же письме чувствуется заметное влияние некоторых ханаанских диалектов — в большей степени финикийского. Вот, к примеру, этот знак, — он перегнулся через стол и ткнул пальцем в середину первой страницы, — имеет происхождение от финикийского.

— Подождите минутку! — попытался я вернуться к началу, но не тут-то было.

— Дело в том, что моя поэма написана еще до того, как арамейский язык разделился на восточную и западную ветви диалектов! — И, сказав это, мой посетитель тяжело опустился в кресло.

Я посмотрел на него повнимательнее. Теперь он глядел куда-то вбок, избегая моего взгляда. Еще больше ссутулился, как бы ушел в кресло. Видимо, чувствовал себя далеко не лучшим образом. Я помолчал. Нет, в сущности, самый что ни на есть обыкновенный с виду парень.

— Арамейский, — медленно произнес я. — Арамейский… — Мой собеседник резко поднял голову, ожидая моего продолжения. И я продолжил: — Это в Месопотамии, если не ошибаюсь?

— Да, вы правы. Он встречался в Элефантине, Дамаске, Лагеше, Хамате и других государствах Передней Азии того времени. Позднее он распространился и в Междуречье, среди асссирийцев, вавилонян. Потом его переняли евреи — ранние диалоги Талмуда написаны именно на нем, я уж не говорю о том, что на него была переведена сама Тора, не говорю уж о книгах Эзры, Даниила. Как-никак это был язык межплеменного общения всей Передней Азии. Да, — спохватился он, — а позднее к ним добавилась книга Есфири! И еще…

Мне пришлось прервать его:

— Очень хорошо! Значит, вы перевели свою поэму на арамейский. А оригинал? Почему бы…

— На древнеарамейский! — вежливо поправил он. — И не перевел — написал. У меня нет никаких оригиналов, нет и переводов на другие языки. Мне кажется, это было бы несправедливо.

Последнее замечание меня немало удивило.

— По отношению к кому? К арамейцам?

— Хотя бы и к ним. Понимаете, еще в школе я заинтересовался культурой Передней Азии. Той, что существовала до завоевания ее Вавилоном. Сперва мифологией…

— Легенда о Гильгамеше?

— Нет, ну что вы! Это же двадцать восьмой век до новой эры, Шумерское царство, а я говорю об одиннадцатом.

Как я ни напрягал свою память, но ничего путного вспомнить не сумел.

— Каюсь, не знаю. Вы говорите, до вавилонского завоевания или до ассирийского?

— Да-да! Мне самому был очень интересен своей загадочностью именно этот период в истории Передней Азии. Понимаете, практически сохранилось очень мало документов, каких-либо литературных или исторических памятников. Вавилоняне, а затем и арабы камня на камне там не оставили. Так что мне пришлось, чтобы досконально во всем разобраться, самому ехать в Сирию. Видите ли, современный сирийский язык ближе всех к арамейскому, да и большая часть государств, народы которых говорили на том праязыке, проживали именно в границах современной Сирии. И мне просто было необходимо совершить подобное паломничество!

Вот так! Нет, он становился мне не то чтобы симпатичен, а как-то престранно интересен. Я вздохнул и не спросил, а утвердил:

— И вы выучили язык.

— Ну, более или менее, если так можно выразиться.

— И написали эту поэму.

— Да, но я рассчитывал…

— На что, если не секрет?

Он замолчал. Сперва разглядывал книжные шкафы, занимавшие большую часть кабинета, затем снова бросил взгляд на меня. Я воспользовался этой паузой: