Ладно. Вечером поработаю. Ночером, как говорит одна знакомая девочка. Скажем, часиков до двух, а остальное завтра.

⠀⠀

Кто бы подумал, что на добром деле можно так погореть! Ген опустился на ступеньку: каменная лестница ходила под ногами, как корабельный трап. Все лучше, чем упасть на улице (ибо он знал, что к упавшему подойдет не сердобольный прохожий, но стражник). Лестницы в домах тут считались не владением хозяев, а как бы ничейным местом. Вероятно, память о неких обрядах гостеприимства. Ныне здесь не было ни обрядов, ни самого гостеприимства. Ни жалости, ни милосердия. Чуму им и холеру, у нас прокаженному бы и то больше помогли!..

Беда случилась из-за проклятущей пошлины. За каждый Переход таможенному контролю Союза Светлых Сил полагалась плата: одно бескорыстное доброе деяние в том мире, который ты навещаешь. И не дай Единый ошибиться, совершить доброе дело, которое на поверку окажется злым — поддаться на обман или, скажем, осчастливить бедняка богатством, из-за которого он назавтра будет убит. Штраф за подобную небрежность никому не показался бы маленьким.

В этот раз Гену, как он сначала подумал, редкостно повезло. Молодая женщина сидела в одиночестве на скамье у стеклянной стены, прячась от мокрого снега, с видом испуганным и печальным. Женщина была в тягости, младенец лежал неудачно, роды близились, и сродственники, а может, и знахари стращали бедную разговорами о чревосечении.

Доброе дело само шло в руки. Ген поискал глазами уголек или обгорелую палочку, но костров на улицах тут не жгли. Он собрался раскупорить пузырек с чернилами, но тут вспомнил про диковину, купленную давеча в лавке, где торговали лубками и дешевыми украшениями: кисть, на которой не переводится краска. Черные руны легли на ладонь так изящно и ясно, словно были начертаны не левой рукой под сумеречным небом, с которого летят снежные хлопья, а в уютном зале цехового скриптория.

Ген подошел к женщине, погруженной в невеселые мысли, и протянул ей правую руку, сказав по местному обычаю:

— О, привет!

Он произнес это радостно и удивленно, словно встретил родную сестру, и хитрость удалась: женщина вскинула на него глаза, ответно протягивая руку. Тут же она поняла, что ее приветствует незнакомец, но руки уже встретились.

В следующий миг она слабо ахнула: дитя повернулось в утробе, головкой точно к вратам. Как они здесь живут, несчастные, если даже такой пустяк им не по силам? А впрочем, не так ли живут в наших деревнях?

— Больше не грусти — все будет хорошо. — Ген подмигнул ей, помахал на прощанье и быстро ушел.

Кому хорошо, а кому и плохо. Он понял это, когда зачерпнул горстью сероватый снег, чтобы смыть руны. Грязная вода закапала на башмаки, а рунам ничего не сделалось. Не побледнели, не расплылись, даже будто ярче стали. Холодея от ужаса, он слепил снежок и стал тереть им ладонь, и тер, пока руку не заломило. Знаки, начертанные проклятой кистью, впились в кожу, как если бы они были выколоты иглой.

Ген размял руку, нагнулся за новым снежком, и тут оказалось, что время его на исходе. В ушах звенело, перед глазами мерцал призрачный свет — сила истекала из рун, как кровь из отворенной вены. Только не дать волю страху. Если краска не смывается водой, значит, она смывается щелоком либо уксусом. «Либо особым раствором солей, какой есть не у всякого мастерового», — насмешливо подсказал страх. Нет, заткнись! Сперва надо испробовать простейшее: постучаться в ближний дом, попросить хозяйку…

Ну вот, испробовал. Во имя Единого, что они видят гадкого или извращенного в желании прохожего вымыть руки?.. Он начал подниматься по лестнице, чтобы добраться до других дверей, но ноги не захотели идти. Возможно, виною был отвратительный запах гниющих отбросов. Ну-ну, никто еще не погибал от рун поворота. В самом крайнем случае можно будет выжечь их огнем, невелик ожог… В крайнем случае? Сейчас, полагаешь, еще не крайний?

Ген вытащил трут и кремень, ударил. Вернее, попытался ударить, но кремень выпал из пальцев, стукнул о плитки, и в тот же миг наверху щелкнул замок и распахнулась дверь. Шлепая башмаками без задников, по ступенькам сбежала женщина, коротко остриженная и одетая, как тут водилось, по-мужски: в длинных чулках и распоясанной рубахе выше колена. Она несла ведро.

— Я прошу прощения, у меня к вам очень странная просьба. Пустите меня помыть руки.

⠀⠀

Так, здрасьте! Сидит на полу у мусоропровода, что-то сжимает в кулаке. Лицо — это заметно даже в зимнем сумраке — серовато-белое, глаза странно блестят. Мосластые колени обтянуты женскими брючками, слишком узкими и короткими для такого дылды, на ногах шерстяные носки; башмаки с помойки, зашнурованы веревочками.

Вот только бомжа-наркомана мне и не хватало… ой, сейчас привяжется. Ну что уставился? В упор тебя не вижу.

— Я прошу прощения, у меня к вам очень странная просьба. Пустите меня помыть руки.

— Теперь это так называется? — интересуюсь сволочным голосом. — Извините, нет.

— Что «это»?!

— Сам знаешь. — И с чувством грохаю дверцей мусоропровода.

— Что я знаю?! — Голос дрожит. — Я сдохну сейчас!

— Лечиться надо было. — Ага, угадала, значит. Уколоться ему приспичило. Да пожалуйста, только не у меня дома. Пускать в квартиру таких типов — нарушение техники безопасности.

…Я зачем-то отнесла пустое мусорное ведро в комнату. От переживания, наверно. Нет, с какой стати! Руки ему помыть, ишь ты — стерильность понадобилась. И вообще, врет он, конечно. Странно как-то врет. Руки помыть! А если он просто чокнутый? Нет, все я сделала правильно. Хотя… плохо ему, похоже, на самом деле. А, так это же глюки у него по рукам бегают, вот зачем помыть! Чертиков зеленых смыть. Теперь понятно. Слушай, но свиньей-то не надо быть! Вызови ему «скорую» или наркологическую помощь… А вдруг он помрет у меня на лестнице, пока они приедут? Кем я тогда окажусь? Дура, а если он псих? Легко: маниакальная стадия, вынул ножик из кармана… Да какой ножик, он же еле сидит. В крайнем случае ляпну его по голове молотком, которым мясо отбиваю. Так, ладно. Если он еще там… Да нет, уполз, наверное, и опять я выхожу свиньей.

Он не уполз и сразу воззрился на меня. Тем более неудобно, что деревянный молоточек с шипами я таки прихватила с собой.

— Ну, что там у тебя? Может, позвонить кому?

— Я уже звонил, не открывают, — равнодушно сообщил он. — Мне надо вымыть руку. Вынеси мне сюда воды и что-нибудь, чем моют. Или дай огня.

Точно, псих.

— Нет, вот без огня давай обойдемся, — увещевающе сказала я. — Что с рукой-то? Очень грязная?

— Вот что.

На ладони чернели мелкие угловатые значки. Любопытство меня погубит. Всегда любила читать странные надписи, будь это граффити на стенах подземного перехода или обрывки тетрадных листочков на помойке. А у этого типа, черт подери, на ладони были кельтские руны! Или не кельтские?

— Ну-ка пойдем.

Нет, не такой уж он и дохлый, встал сразу. Ступеньки, правда, одолел с трудом, пришлось дать ему руку. Исчерченной ладонью он меня не касался, держался сгибом локтя. Может, его какие-нибудь сектанты напугали? Какой-нибудь черный маг…

— Кто это тебе сделал?

— Я сам. Не знал, что не сотрется.

— Ты сам, так. А зачем?

— Хотел помочь одной женщине. У нее плод…

Ах, еще и плод. Ах, мы еще и сексуальные маньяки. Везет тебе, голубушка, как всегда. Кошка при виде незнакомца вскричала диким криком и телепортировалась в дальнюю комнату под диван. Вообще-то она всех гостей так встречает, но мне все равно показалось, что это не к добру. Молоток я держала наготове.

Кокосовое мыло выдало две горсти густой пены, но значкам ничего не сделалось. Нет, не кельтские, скорее футарк. Или толкиеновский Ангертас, или другой какой сказочный алфавит? Тогда, выходит, он игрок: жестяные короны, деревянные мечи, эльфы-гоблины. С любителями ролевых игр я до сих пор вожу знакомство. Знаю, что бывают экстремальные игры, в которых игрок живет жизнью персонажа круглые сутки, без перерывов на обед, сон и работу. Развлечение не для слабонервных, но если человеку за тридцать и он еще играет, то ему, наверное, в самый раз…