Андерсон даже бровью не повел. С ледяным спокойствием он прижал указательный палец правой руки к собственному носу, вздернул его пятачком и весьма натурально захрюкал.

Официант на миг опешил, но тут же расплылся в улыбке абсолютного озарения. Закрепляя успех, Андерсон похлопал себя по локтю, ткнул в красочный вензель порта Беленс на обложке меню и выразительно выставил два пальца.

— *%￥# — затараторил гарсон на дутанском с жутким акцентом, отчаянно кивая, всем своим видом вопя о полном взаимопонимании. Даниц же, созерцая этот театр абсурда, окончательно превратился в соляной столб.

Выдав еще парочку виртуозных пантомим вперемешку со скупыми, примитивными словечками на дутанском, Андерсон благополучно закрыл заказ. Повернувшись к корсару, он лучезарно осклабился:

— Усек? В этом чертовом мире есть лишь один подлинный, универсальный язык — язык жестов!

Даниц с абсолютно стеклянным, отсутствующим взором лишь нервно дернул уголком губ, что и послужило ему ответом.

…………

Экипаж выкатился за пределы Западного района и, свернув на перекрестке к югу, вскоре притормозил у ворот укрепленной военной базы.

Имея на руках верительную грамоту от полковника Кальвина и сопровождаемый услужливым лейтенантом, Клейн беспрепятственно миновал кордоны. Вскоре они вышли на просторную, утрамбованную до каменной твердости грунтовую площадь. Там, купаясь в лучах солнца, возвышался исполинский, окрашенный в глубокий синий и кипенно-белый цвета левиафан.

Дирижабль насчитывал в длину несколько десятков метров. Над его фюзеляжем переплетался прочный, но невесомый каркас из легких сплавов, надежно удерживая водонепроницаемую, наглухо прорезиненную ткань исполинских газовых баллонов. А днище этого левиафана хищно щетинилось пулеметными амбразурами, бомболюками и артиллерийскими портами.

Гул флогистоновых паровых турбин пока не тревожил слух, а массивные лопасти винтов пребывали в абсолютном покое. Вокруг разливалась звенящая, умиротворяющая тишина.

Передав верительные грамоты и документы дежурящему у трапа офицеру и благополучно дождавшись разрешающего кивка, Клейн подхватил саквояж и неспешно, ступенька за ступенькой, поднялся на борт стального левиафана.

Нутро аэростата до боли напоминало корабельные трюмы и делилось на три яруса. Самая верхотура отводилась под хитроумные механические узлы вкупе с грузовыми отсеками. На среднем уровне вольготно раскинулась просторная зала, где с легкостью можно было закатить пышный фуршет или устроить бал. Вокруг нее, а также вдоль ведущих вверх и вниз коридоров, теснились уютные пассажирские каюты. Что же касалось самого нижнего яруса, то там безраздельно властвовали пулеметные гнезда, пороховые погреба, артиллерийские расчеты и солдатские кубрики.

Миновав застывших по стойке смирно, намертво сжимающих винтовки часовых, Клейн, строго следуя полученным от офицера инструкциям, отыскал нужную каюту. Переступив порог, он бережно опустил саквояж подле мягкого, похожего на диван кресла.

Подхватив со столика приготовленный стакан с водой, юноша приблизился к иллюминатору, лениво скользнув взглядом по раскинувшемуся снаружи пейзажу.

Положа руку на сердце, хоть его кругозор и охватывал самые разные сферы, познания эти оставались весьма поверхностными. Он решительно не брал в толк, на каких именно инженерных принципах зиждется этот новейший дирижабль, до каких высот он способен добраться, и, что куда важнее, насколько сильно будет трясти пассажиров в небесных пучинах.

Подобное неведение заставляло его слегка нервничать. Еще до того, как отправиться в путь, он даже не поленился воспарить в таинственные чертоги над серой мглой и раскинуть карты, получив железобетонное откровение: до конечной точки он доберется вполне благополучно.

«Там, кажется, даже ремни безопасности предусмотрены. Да и индустрия воздухоплавания в этом мире цветет уже не первый год, так что опыта им явно не занимать…» — мысленно успокоив себя, сыщик уже собирался было оторваться от созерцания улицы и оценить убранство каюты вкупе с теплящейся за прочным стеклянным плафоном свечой, как вдруг его взор выхватил небольшую процессию, уверенно направляющуюся к дирижаблю с бортовым номером «1345».

В группе мелькали и мужчины, и женщины. Львиная доля прибывших куталась в легкие черные плащи, а их руки скрывали характерные красные перчатки. Они несли саквояжи самых разных калибров. И лишь одна-единственная леди разительно выделялась на их фоне: облаченная в вычурную, мистическую мантию, она щеголяла синими тенями для век и такими же румянами. Сомнений не было — перед ним вышагивала Дейли Симон.

А чуть позади неё, замыкая этот негласный авангард, брел обладатель смоляных волос и пронзительно-изумрудных глаз — Леонард Митчелл.

Пока остальные бойцы отряда продолжали свой путь, совершенно не чуя подвоха, Леонард внезапно сбавил шаг. Резко вскинув голову, поэт устремил взор прямиком на второй ярус левиафана.

И в глубине его изумрудных зрачков тотчас же отразился Дуэйн Дантес — статный, пышущий зрелым шармом джентльмен с благородной проседью на висках и бездонной лазурью глаз, безупречно облаченный в вечерний костюм с галстуком-бабочкой.

Застыв за толстым стеклом иллюминатора, толстосум растянул губы в теплой, располагающей улыбке и изящным, приветственным жестом приподнял зажатый в руке стакан.

Лицо Леонарда на долю секунды застыло, но тут же вернуло себе привычное, безмятежное выражение.

Память услужливо подкинула ему факт: Дуэйн Дантес навел мосты с армейской верхушкой и вознамерился сбыть солидную партию огнестрела вкупе с артиллерией в Западный Балам.

Стало быть, появление этого джентльмена на борту казенного дирижабля, пускай и стало легкой неожиданностью, отнюдь не выбивалось из рамок здравого смысла.

Единственная заноза крылась в сроках: с какой стати он так скоропалительно сорвался в Западный Балам? Неужто прибытие Амона заставило и его почувствовать леденящее дыхание угрозы? Усмирив вихрь мыслей, Леонард выровнял взгляд и, чеканя шаг след в след за соратниками, поднялся по трапу на второй ярус. Там отряд благополучно скрылся в дверях просторной, отведенной специально для них комнаты отдыха.

Не успели бойцы «Красных перчаток» рассредоточиться и занять свои места, как округу разорвал глухой, нарастающий гул. К нему примешался свист вращающихся лопастей и какофония металлического скрежета, отчего по половицам и стенам пробежала легкая, непрерывная дрожь.

Дрожь стремительно набрала силу, перейдя в ощутимую качку. Исполинский левиафан с натужным скрипом оторвался от земли, медленно взмыл ввысь и дюйм за дюймом обрел в воздухе величавую плавность.

Тем временем Клейн уже давно устроился в кресле и надежно затянул ремни безопасности. С бьющим через край любопытством он озирался по сторонам, жадно впитывая ощущения от полета, в корне отличные от всего пережитого ранее.

«Отрыв от земли вышел жестковатым, да и эшелон мы заняли донельзя скромный. Впрочем, если не вляпаемся в ураган, тряска вполне терпимая. Одному богу известно, за счет каких механизмов они добились такой устойчивости…» — Клейн, неотрывно вглядываясь в иллюминатор по диагонали от себя, даже не помышлял отстегиваться и бродить по салону.

И дело было вовсе не в боязни высоты — пускай легкий мандраж и присутствовал. Имея на левой руке «Ползучий голод», дарующий власть над левитацией и способность к мгновенной телепортации, он чувствовал себя в абсолютной безопасности. Сыщик просто-напросто виртуозно, с параноидальной скрупулезностью отыгрывал роль дисийского толстосума, впервые в жизни ступившего на борт воздушного судна.

В это самое мгновение его духовная интуиция резанула легким звоночком. Клейн молниеносно, едва слышно щелкнув зубами, активировал духовное зрение.

Привычные цвета вмиг налились пугающей густотой, наслаиваясь друг на друга в причудливом калейдоскопе. Вслед за этим юноша узрел, как прямо из-под палубы, словно гейзер, бьет фонтан белоснежных костей, стремительно сплетаясь в исполинского, почти четырехметрового скелета.