Положа руку на сердце, если бы матушка Лиана не вдалбливала ей в голову правила приличия раз за разом, Хейзел бы сочла здешний роскошный танцпол, баснословные фрески и изысканные мраморные изваяния куда более достойными внимания, нежели все эти кичливые лорды и дамы.

Одаривая дежурными, ничего не значащими улыбками знакомых и незнакомых лиц, Хейзел наконец-то дождалась начала бала. Взору предстала главная звезда этого вечера: Одри Холл, грациозно опираясь на руки графа и графини, выпорхнула из покоев второго этажа и плавно приблизилась к балюстраде, нависающей прямо над бальным залом.

Взгляд Хейзел скользнул по фигуре девушки. По своей надменной привычке она уже вознамерилась проигнорировать лицо хозяйки и перейти к скрупулезной, придирчивой оценке фасона платья и подбора украшений.

Увы, отвести взор оказалось выше ее сил. С исполинской хрустальной люстры под потолком, источая сказочный, дурманящий свет, лилось сияние десятков свечей на китовом жире. Эти лучи щедро омывали только-только перешагнувшую порог совершеннолетия Одри, заставляя ее бездонные изумрудные глаза, безупречные, словно выточенные античным мастером черты лица и роскошный водопад золотистых волос сиять так ослепительно, что само роскошное вечернее платье вкупе с баснословными бриллиантами мгновенно померкли и выцвели.

Хейзел на долю секунды впала в полнейший, неконтролируемый ступор, напрочь пропустив мимо ушей приветственную речь графа Холла. Лишь когда под сводами грянули первые, обволакивающие аккорды вальса, и Одри Холл, подхваченная отцом, закружилась в открывающем танце, девушка с трудом вынырнула из оцепенения.

До одури гордая и заносчивая, она внезапно ощутила горький, обжигающий укол собственной неполноценности. В душе шевельнулась предательская мысль: даже не будь эта ослепительная леди наделена паранормальными талантами, она всё равно ни на йоту не уступила бы ей самой.

Хейзел с силой прикусила нижнюю губу и воровато огляделась по сторонам. С досадой подметив, что взоры абсолютно всех присутствующих намертво прикованы к танцующей паре, разнясь лишь в оттенках испытываемого восторга.

Хух… Хейзел сдавленно, почти бессознательно выдохнула.

Всю оставшуюся ночь она вела себя куда более сдержанно, наглухо упрятав свою былую спесь. Вот только каждую божью минуту девушка спала и видела, как бы поскорее дать деру с этого раута, запереться в родных стенах и с головой уйти в тайны, отчаянно жаждая выковать себе еще более сокрушительную, запредельную мощь.

Наконец грандиозное торжество начало плавно клониться к финалу. Семейство Махтов, учтиво раскланявшись с хозяевами, неспешно потянулось к выходу.

У самого порога Хейзел не удержалась и бросила взгляд через плечо. Взору предстала леди Одри: грациозно замерев на краю танцпола, девушка с легкой, ослепительной улыбкой провожала отбывающих гостей.

Казалось, она всё так же безупречно сияла в самом эпицентре льющегося сверху света.

…………

Когда бальная суета окончательно стихла, Одри избавилась от тяжелых украшений, облачилась в шелковую сорочку и проскользнула в ванную комнату.

Созерцая подернутую белесой дымкой водную гладь и заботливо приготовленный халат, девушка не спешила погружаться в горячую ванну. Присев на краешек, она первым делом вознесла безмолвную мольбу господину Шуту, сообщая о своей готовности.

Спустя какой-то десяток секунд ее захлестнул ревущий поток густого темно-красного сияния, поглотив без остатка.

В таинственных чертогах над серой мглой Одри материализовалась прямо сбоку от изъеденного патиной длинного бронзового стола.

На сей раз она не узрела восседающего во главе стола и укрытого пеленой тумана силуэта господина Шута. Взору предстала лишь старинная «исповедальня» — массивный, выкрашенный в коричневый цвет деревянный короб в половину человеческого роста, снабженный дверцами спереди и сзади и наглухо разделенный дощатой перегородкой.

«А я-то грешным делом думала, что господин Мир испросит у владыки воздвигнуть глухую стену, дабы мы могли вести беседу, устроившись по разные стороны… Суть, конечно, не изменилась, вот только в исповедальне до одури тесно и кромешный мрак. Этот суровый джентльмен совершенно не печется о дамских чувствах! Впрочем, прояви он вдруг галантность, я бы всерьез заподозрила неладное…» — Одри, на чьих губах расцвела лукавая, едва уловимая усмешка, приблизилась к приоткрытой створке. Грациозно пригнувшись, она скользнула внутрь и изящно опустилась на колени.

Едва деревянная створка наглухо захлопнулась, юную аристократку внезапно накрыла волна трепета — как-никак, ей впервые в жизни предстояло исцелять самого настоящего пациента.

Надежно укрывшись в кромешной темноте, Одри позволила себе сбросить тесные оковы светских приличий, поддавшись царящей атмосфере. Лукаво приподняв уголки губ, она согнула пальцы и легонько постучала костяшками по деревянной перегородке:

— Эй~ Господин Мир, вы здесь?

Устроившийся по ту сторону Клейн, невольно заразившись жизнерадостным, бьющим через край задором мисс «Справедливости», почувствовал, как свинцовое напряжение слегка отпускает. Он произнес ровным голосом:

— Можете начинать.

На сей раз он не стал кутаться в броню из серой мглы, благоразумно приняв облик Германа Воробья.

«Душевное равновесие господина Мира и впрямь оставляет желать лучшего. Нервы натянуты как струны, сплошная изматывающая, пульсирующая тревога…» — первым делом просканировав пациента, Одри пустила в ход талант «Умиротворения», присущий «Психиатрам».

Мягкая, незримая волна плавно разлилась в пространстве. Клейн в ту же секунду почувствовал себя так, словно душным, знойным утром его внезапно обдало ласковым, прохладным бризом. Клокочущий в груди жар и вязкая, изматывающая суета бесследно испарились.

Подметив, что состояние господина Мира явно пошло на поправку, Одри беззвучно выдохнула с облегчением и мягко, вкрадчиво поинтересовалась:

— Вас в последнее время не терзают кошмары?

«Кошмары?» Клейн на пару секунд погрузился в раздумья, после чего отозвался:

— Да, бывало.

— Мне снится окутанный густым туманом городок. В вышине висит багровая луна, её диск то проступает кристально четко, то вновь расплывается в зыбкой пелене.

— В самом сердце этого поселения высится непроницаемо-черный храм. Его своды сплошь увешаны трупами в нарядах самых разных эпох. Они мерно раскачиваются на ветру, исторгая из себя жуткие, непостижимые звуки.

— А еще там бродит ослепительно прекрасная женщина, в чьих зубах застряли кровавые ошметки сырого мяса, и гротескный монстр, целиком слепленный из бесчисленных мелких грибов…

Дабы получить квалифицированную психологическую помощь, сыщик весьма дотошно, в красках обрисовал свой сон. Разумеется, он благоразумно утаил, что весь этот сюрреализм был пережит им наяву. Ни словом не обмолвился он и о том, что прекрасно знает подлинную личину той красавицы вкупе с природой жуткого гриба, а заодно наглухо вымарал из рассказа упоминания о Заратуле и копошащемся коме прозрачных червей.

Одри внимала с предельной, пугающей сосредоточенностью. Опираясь на свою Потустороннюю интуицию и богатый багаж знаний в области мистической психологии, девушка, тщательно взвешивая слова, произнесла:

— Господин «Мир», я воочию могу вообразить всю ту леденящую жуть и еретическую скверну ваших сновидений. Я буквально кожей ощущаю тот первобытный ужас, что заставляет вас в холодном поту выныривать из забытья.

Не услышав из-за дощатой перегородки ни малейших возражений, юная аристократка преисполнилась уверенности. Незаметно накрыв пациента свежей волной «Умиротворения», она плавно перешла к «Психологическому внушению»:

— Страхи во снах почти всегда произрастают из глубоко запрятанных в подсознании эмоций. А у затаенной тревоги, как правило, лишь два корня: пугающая неизвестность и собственное, абсолютное бессилие.