Глухим, слегка надтреснутым баритоном он задал вопрос:

— Выходит, Ланевуса и впрямь прикончил именно он?

— Разумеется, — с абсолютным, ледяным равнодушием отозвался Клейн, хотя в глубине души его захлестнула волна щемящей тоски.

Леонард судорожно приоткрыл рот, отчаянно порываясь что-то добавить. Но слова так и застряли в горле, и он лишь плотно, до крови закусил губы.

Клейн, безупречно считав реакцию гостя и поняв, что наживка проглочена, виртуозно сменил русло беседы. Издав мягкий смешок, он произнес:

— Если вас тоже терзают подобные порывы, или же вы нуждаетесь в подмоге, вы вольны вознести мольбы, назвав Его сакральные титулы. Быть может, Он смилостивится и дарует вам Свой отклик.

«Его… Того самого сокрытого во мраке „Шута“?» Леонард счел эту тираду за банальную, въевшуюся в подкорку сектантскую пропаганду. Решив, что Дуэйн Дантес тупо пытается завербовать его в ряды своей тайной ложи, поэт не стал ломать голову и ответил глухим, непробиваемым молчанием.

Клейн тем временем с неизменной улыбкой забросил новый крючок:

— И еще кое-что. Будьте любезны, шепните Паллесу Сороастру пару слов: один из адептов нашей ложи воочию узрел «Богохульника» Амона прямо в «Земле, покинутой богами».

Этот лаконичный пассаж таил в себе поистине чудовищный, сокрушительный заряд откровений. Леонард опешил настолько, что на мгновение напрочь лишился способности соображать, а в его мозгу раскатистым эхом заметался вихрь лихорадочных мыслей:

«„Земля, покинутая богами“? Та самая твердыня, которую ортодоксальная семерка безуспешно ищет веками⁈ И в этой подпольной секте затесался кто-то, способный играючи проникать туда и возвращаться обратно⁈»

«„Богохульник“ Амон… Старик как-то обмолвился, что вынужден прятаться от некоего могущественного мастера высших эшелонов по фамилии Амон. Именно этот ублюдок нанес ему фатальные раны, загнав в угол и вынудив искать спасительное пристанище в моем теле…»

«А эти повадки, эти интонации Дуэйна Дантеса… Да он же вылитый бессмертный, реликтовый монстр прямиком из Четвертой Эпохи! Тварь, чей калибр ничуть не уступает мощи самого старика… Находясь с ним в одной комнате, я чувствую себя полным ничтожеством. Моя хваленая исключительность тает как снег, оставляя лишь жалкую беспомощность…»

Пропуская сквозь себя этот шквал откровений, Леонард с горем пополам вынырнул из оцепенения и выдавил:

— Я передам ему.

«Так-так. Стало быть, стоит Леонарду нырнуть в чужое сновидение, как этот „дедуля“ напрочь теряет контроль над его сенсорикой. Будь иначе, от одного лишь имени „Богохульника“ Амона старик бы уже взвился до потолка… Да и недавние откровения „Змея Судьбы“ Уилла Осептина били точно в цель: паразит почуял неладное и вмешался лишь в тот самый роковой миг, когда жизнь поэта повисла на волоске… Превосходно. Значит, этот симбиоз отнюдь не тотален…» — виртуозно препарируя эти скрытые зацепки, Клейн с улыбкой бросил:

— Можете быть свободны. И спите спокойно: Церковь Богини Вечной Ночи в мои планы не входит.

«Имею в виду свои грядущие цели, а вовсе не прошлые грешки…» — благоразумно добавил Клейн про себя.

Разжившись воистину колоссальным багажом разведданных, Леонард не рискнул больше испытывать судьбу. Торопливо поднявшись со стула, он отвесил короткий поклон.

А затем благополучно вырвался из цепких оков сновидения Дуэйна Дантеса.

…………

В неприметной комнатушке на улочке, пролегающей прямо позади собора Святого Самуила, Леонард вынырнул из небытия. В ту же секунду под сводами его разума гулким эхом раскатился слегка надтреснутый, старческий голос обитающего внутри «Паразита»:

— Что он поведал?

Поэт, тщательно взвешивая каждое слово, глухо отозвался:

— Он в открытую, без утайки признал, что состоит в той самой тайной ложе, бьющей поклоны «Шуту». И Клейн Моретти, скрывающийся под личиной Германа Воробья, — тоже из их числа.

— Ими всеми движет жажда мести. У каждого своя, личная вендетта.

Паллес Сороастр выдержал секундную, звенящую паузу:

— Он обмолвился, каким чудом Клейну Моретти удалось восстать из мертвых? Или как он провернул столь безупречную инсценировку собственной гибели?

Леонард лихорадочно прокрутил в памяти недавнюю беседу:

— Он списал всё на проклятие, дарованное тетрадью семьи Антигон.

«Проклятие…» Лишь сейчас до Леонарда дошел весь диковинный, режущий слух парадокс в формулировке Дуэйна Дантеса:

Мощь, способная вырвать покойника из лап смерти и вернуть к жизни, была окрещена самым настоящим проклятием!

Паллеса Сороастра этот факт, судя по всему, ничуть не смутил. Промолчав несколько долгих мгновений, он бросил:

— Что еще слетело с его губ?

Поэт не стал юлить и выложил всё как на духу:

— Он помянул «Богохульника» Амона. Заявил, будто один из адептов их ложи нос к носу столкнулся с ним в «Земле, покинутой богами».

— Старик, это и есть тот самый Амон, о котором ты вечно твердишь?

Надтреснутый, хриплый голос в голове отозвался далеко не сразу:

— С высочайшей долей вероятности.

Выдержав томительную паузу, старец добавил:

— Я тут поразмыслил… Дуэйн Дантес, а вернее, стоящий за его спиной «Шут», вполне может оказаться одним из моих старых знакомых…

«Старик на полном серьезе мнит себя фигурой куда более высокого полета, нежели Дуэйн Дантес. А то и на несколько порядков выше… Неужто он — настоящий земной ангел?» — Леонард, чьи мысли неслись вскачь, осторожно закинул удочку:

— И кого же из старых знакомых ты имеешь в виду?

Паллес Сороастр благоразумно проигнорировал вопрос, переведя стрелки:

— Ты всё еще намерен при первой возможности слить властям подноготную Дуэйна Дантеса и Клейна Моретти?

Поэт погрузился в глухое, тяжелое молчание. Лишь спустя добрый десяток секунд он глухим баритоном обронил:

— Пока повременю.

— Вполне вероятно, что наши пути еще пересекутся, и нам представится шанс ударить по рукам…

— К тому же, в этот раз Церковь не понесла ровным счетом никаких ощутимых потерь.

Обитающий в его теле «Паразит» не проронил больше ни звука, судя по всему, вновь провалившись в беспробудное забытье.

Леонард же неспешно вскинул голову. Устремив потяжелевший взор изумрудных глаз на разложенные впереди досье, он едва слышно прошептал:

— А он и впрямь оставил меня далеко позади…

Раннее утро. Особняк номер сто шестьдесят по улице Бёклунд.

Покончив с утренним туалетом, Клейн не стал спешить к выходу. Вместо этого он отчеканил четыре шага против часовой стрелки и воспарил в таинственные чертоги над серой мглой.

Там он без промедлений соткал силуэт «Мира» Германа Воробья, заставив двойника благоговейно вознести мольбу:

'О великий господин Шут, молю, передайте Даницу следующие слова:

Мне позарез нужны любые агентурные сводки и досье по Западному Баламу, а в идеале — еще и выходы на нужных людей.

И еще: пусть в ближайшее время держит ухо востро и опасается ищеек Церкви Богини Вечной Ночи'.

…………

Тем временем на борту «Золотой Мечты», где рассвет наступил куда раньше баклундского, Даниц сжимал в руке кружку солодового пива. Пират забился в густую тень, отчаянно прячась от безжалостного, палящего солнца.

Через какую-то четверть часа должна была вновь начаться эта проклятая зубрежка. Капитан как-то заявила, что любой уважающий себя искатель сокровищ просто обязан владеть солидным математическим багажом… Эх, от одних лишь мыслей об этом голова шла кругом, но в то же время сердце почему-то радостно екало. Дерьмо собачье! Положив свободную руку на колено, Даниц с бульканьем отхлебнул эля.

В этот самый миг перед его внутренним взором заклубилась бескрайняя серая мгла. Из тумана соткался исполинский, взирающий на всё сущее свысока размытый силуэт, а в ушах гулким эхом раскатился ледяной голос Германа Воробья.

«Сводки по Западному Баламу? Спору нет, мы когда-то рыскали в тех краях за утерянными древними кладами, даже свели знакомство с парочкой туземных племен, но на этом весь наш багаж и заканчивается. Больше мне и добавить-то нечего… Какая морока, опять придется носиться как угорелому! И какого дьявола этому психопату Герману Воробью вечно что-то нужно⁈» — беззвучно проворчал Даниц. На чистых инстинктах пират воровато, с первобытной настороженностью заозирался по сторонам, до смерти боясь, что этот маньяк выскочит прямо из ниоткуда.