— Герман Воробей? — глухим басом переспросил Леонард.

Клейн одарил его пронзительным взглядом бездонных лазурных глаз, в которых затаилась тяжелая, вековая усталость, и ровно отозвался:

— Разве это не очевидно?

— Какого дьявола он тогда добивался? Ведь он так ничего и не умыкнул, — тут же подхватил поэт, развивая тему.

Клейн плавно вскинул руку, поправив тронутые благородной сединой виски, и с легкой усмешкой бросил:

— А сам как думаешь?

«Я так считаю? Да знай я ответ, разве торчал бы сейчас здесь? Я бы уже давным-давно нашел способ негласно передать рапорт наверх!» — беззвучно проворчал Леонард, лихорадочно подбирая в уме нужные слова.

В этот момент поэт с досадой подметил: хотя он сам стоит с идеально прямой спиной и взирает на Дуэйна Дантеса сверху вниз, вальяжно раскинувшийся в мягком кресле толстосум всё равно безраздельно доминирует в этой негласной дуэли аур. Мужчина походил на могущественного владыку, лениво внимающего докладу мелкой сошки.

Подобный расклад заставил Леонарда почувствовать себя изрядно не в своей тарелке. На чистых инстинктах оглядевшись по сторонам, он придвинул стул и, наполовину по старой привычке, наполовину умышленно, вальяжно откинулся на спинку, после чего произнес:

— Я считаю, что он, или, вернее будет сказать, вы, рыщете в поисках некой определенной вещи.

— Еще в Тингене он затесался в ряды Ночных Ястребов именно ради нее. И здесь, в Баклунде, просочился за Врата Чаниса ровно с той же самой целью!

— Первая попытка обернулась фиаско. Не солоно хлебавши, он виртуозно воспользовался нападением Инса Зангвилла, чтобы инсценировать собственную гибель и уйти в тень.

— Во второй раз он вновь потерпел неудачу. Потому-то он так ничего и не взял, попросту покинув подземелья!

В этих коротких, рубленых фразах Леонард с железобетонной уверенностью выложил на стол все карты. Он дал понять, что кристально ясно осведомлен: Герман Воробей, Шерлок Мориарти и Клейн Моретти — это одно и то же лицо. Поэт отчаянно уповал на то, что подобный психологический прессинг собьет с Дуэйна Дантеса ледяную спесь и напрочь отобьет у него охоту к жалким отговоркам.

«Так и знал, он всё-таки раскопал мою могилу…» — Клейн лишь беззвучно, с легкой долей сожаления усмехнулся. Подхватив бокал с красным вином и неспешно, изящно покачивая рубиновую жидкость, он отозвался:

— И вы всерьез полагаете, что мы, не располагая железобетонными разведданными, стали бы дважды кряду бросаться в столь безрассудные, самоубийственные авантюры? Зарубите себе на носу: в подобных делах дается лишь один шанс. Стоит оступиться — и о надежде на триумф можно смело забыть навсегда.

— А посему, ответьте на милость: какой безумец станет соваться в самое пекло без четкой мишени, лишь ради того, чтобы проверить догадки слепым тыком?

«Он даже не попытался отпереться. Молчаливо признал, что Клейн Моретти — это Герман Воробей, адепт тайной ложи „Шута“ и тот самый благородный разбойник „Темный Император“…» Титаническим усилием воли удержав брови от предательского изгиба, Леонард вальяжно закинул ногу на ногу и произнес:

— Стало быть, фиаско кроется вовсе не в том, что цель не нашлась, а в каких-то непредвиденных форс-мажорах?

— Если сопоставить эти два инцидента, то между собором Святой Селены в Тингене и храмом Святого Самуила в Баклунде есть лишь две общие детали: запечатанный артефакт «2–049» и тетрадь семьи Антигон.

— Тетрадь семьи Антигон… Значит, это она? Именно ради нее Клейн Моретти и пополнил ряды Ночных Ястребов!

«И пускай твоя логическая цепочка хромает на обе ноги, ответ ударил точно в яблочко…» — Клейн издал тихий смешок:

— Мы носим головы на плечах отнюдь не для красоты.

— Будь его истинной целью манускрипт Антигонов, ему бы и даром не сдалось надевать мундир Ночного Ястреба. У него была уйма времени и возможностей наложить лапы на фолиант еще до того, как его сцапало ваше ведомство.

— Да и даже когда реликвия оказалась в ваших руках, шансов умыкнуть ее хватало с лихвой. Вы-то уж точно должны знать тогдашние расклады куда лучше моего.

— И к слову: раз уж мишенью была тетрадь, с какой стати он не прихватил ее с собой в этот раз?

Выслушав эту изящную, но едкую отповедь, Леонард Митчелл лишь теперь осознал всю вопиющую абсурдность своих наспех состряпанных доводов. Юношу захлестнула волна жгучего стыда, к которой тут же примешалась легкая толика глухой ярости.

Бесшумно, сквозь стиснутые зубы втянув воздух, он бросил:

— Зачем же ему понадобилось дважды, совершенно разными путями, просачиваться за Врата Чаниса? Да еще и в этот раз не взять ни пылинки, не оставить ни малейшего следа, да и самому впасть в некое диковинное состояние?

Не успело эхо этих слов растаять в воздухе, как Леонард узрел на лице тронутого благородной сединой Дуэйна Дантеса глубокую, многозначительную улыбку:

— Что до этого странного состояния — ума не приложу. Пожалуй, с этим вопросом вам лучше обратиться напрямую к Богине Вечной Ночи.

«К Богине… Что за чушь он несет?» Леонард вмиг опешил. Разум поэта разрывался между шоком и жгучими подозрениями, напрочь отказываясь верить в то, какая поистине немыслимая чертовщина могла разыграться в недрах собора Святого Самуила.

В следующую секунду Дуэйн Дантес издал низкий, бархатистый смешок:

— А вот насчет вашего первого довода… Сдается мне, вы кое в чем фатально заблуждаетесь.

— Адепты нашей ложи стекаются из самых разных уголков мира. Каждый преследует собственные цели и добровольно принимает новую веру. Однако до вступления в наши ряды их судьбы и жизни всецело принадлежат лишь им самим.

— Возьмем, к примеру, меня. У меня есть прошлое, есть настоящее. И причина, по которой я пожаловал в эти края, неразрывно связана с той самой фамилией, которую я себе избрал.

«Дантес… „Граф возвращается“… Выходит, он пополнил ряды ложи „Шута“ и явился в Баклунд исключительно ради кровавой вендетты?» — Леонард глубокомысленно, едва заметно кивнул.

Выдержав театральную паузу в пару секунд, Клейн лениво пригубил вино. Скрывая за улыбкой истинные намерения, он продолжил:

— Равно как и он, чудом восставший из мертвых из-за проклятия семьи Антигон, ведом лишь жаждой мести.

Сыщик неспроста сделал такой жирный акцент на своей нынешней фамилии и мотивах возмездия. Это был изящный, виртуозный маневр: он загодя возвел глухую стену между Дуэйном Дантесом и личинами Германа Воробья вкупе с Клейном Моретти. Парень до смерти боялся, что пронырливый Леонард, сопоставив их общие цели, нащупает незримую нить и раскопает подлинную истину.

Взяв инициативу в свои руки и выложив карты на стол, он искусным гипнозом вбивал в сознание слушателя железобетонный шаблон. Ведомый чужой логикой, собеседник на чистых инстинктах разделял Дуэйна Дантеса и Клейна Моретти на двух абсолютно разных, не имеющих ничего общего людей. Единственной точкой соприкосновения оставалась вендетта, а уж жаждущих крови мстителей в этом мире — пруд пруди.

Леонард бессознательно опустил закинутую ногу и, подавшись всем телом вперед, напряженно спросил:

— Мести?

— И на кого же он открыл охоту?

Едва эти слова слетели с его губ, как статный, пышущий благородством джентльмен средних лет слегка изогнул уголки губ:

— На Ланевуса. А также…

— На Инса Зангвилла.

— Инс Зангвилл… — эхом, словно в бреду, повторил Леонард. Лицо поэта исказил калейдоскоп диких, неконтролируемых эмоций, но в конце концов он титаническим усилием воли заставил себя вернуть ледяное самообладание.

Его изумрудные глаза невидящим взором уставились в пустоту. Зрачки потеряли фокус, и одному богу было известно, в какие дебри тяжелых раздумий он сейчас погрузился.

Хух… Спустя долгие секунды звенящей тишины Леонард с шумом выдохнул, разжимая намертво сжатые до побеления костяшек кулаки.