Не успев закончить фразу, поэт вновь осекся, провалившись в глубокое, звенящее молчание. Его мысли явно зацепились за какую-то нестыковку.

Клейн продолжал сверлить его спокойным взором, сохранив на губах призрачную полуулыбку. Весь его облик так и вопил: «Я знаю всё наперед, но клещами из меня не вытянешь. Посмотрим, насколько далеко зайдет твоя дедукция».

«А ведь это безупречно стыкуется с недавними туманными намеками старика… Неужто за ниточки и впрямь дергал мастер из высшей лиги „Зрителей“? Эта нарочитая топорность и нелепые бреши — лишь виртуозный, ювелирный расчет? Ублюдок просчитал каждый наш шаг, сыграл на въевшейся казенной бюрократии и человеческой натуре… И единственной его промашкой стала недооценка жизненного багажа и мудрости Дуэйна Дантеса?» — Леонард почувствовал, как в голове со звонким щелчком сложился весь пазл. Расправив плечи, он деликатно кашлянул и выдавил:

— Безмерно признателен за ваши бесценные наставления.

Клейн тут же издал тихий, искренний смешок:

— Я не сказал ровным счетом ничего.

Не дав Леонарду опомниться, сыщик взял инициативу в свои руки:

— Твой бывший сослуживец просил выведать: случись ему нащупать след Инса Зангвилла, как именно передать тебе весточку?

Поэт, уже было приподнявшийся для учтивого прощания, тяжело рухнул обратно в кресло. Лицо его исказила сложная, противоречивая гримаса. Выдержав добрый десяток секунд звенящей тишины, он глухо проронил:

— Пусть шлет весточки письмом. По адресу: улица Пинстер, дом семь.

«Звучит так, словно ты собираешься пустить здесь корни и Баклунд покидать не намерен. Или же… даже мотаясь по горячим точкам, ты способен негласно держать ухо востро и дистанционно потрошить корреспонденцию, приходящую на улицу Пинстер? Ставлю на второй вариант. Имея в „квартирантах“ ангела Пути „Мародера“, было бы грешно не обзавестись парочкой диковинных фокусов… Впрочем, выпытывать подробности не с руки. Сунь я туда нос — и весь этот ледяной, заоблачный фасад Дуэйна Дантеса мигом рассыплется в прах…» — намертво удержав маску абсолютной невозмутимости и слегка улыбнувшись, Клейн кивнул:

— Я непременно передам ему.

Леонард не спешил откланиваться. Приоткрыв было рот, он на секунду замялся, прежде чем вытолкнуть из себя:

— А если… если у меня самого возникнет нужда навести с ним мосты, как быть?

Задавая этот вопрос, юноша устремил на собеседника пронзительный, таящий в себе непроницаемую глубину изумрудный взгляд.

Клейн, загодя прокрутивший в уме подобный расклад, ответил с усмешкой:

— Дух, скитающийся в пучине иллюзий, дружелюбное создание, подвластное зову, личный курьер, безраздельно принадлежащий Герману Воробью.

— Что же до самого ритуала призыва — ежели вы в нем плаваете, извольте просить наставлений у Паллеса.

Поэт, которому и так было доподлинно известно, что Герман Воробей, Шерлок Мориарти и Клейн Моретти — это одно и то же лицо, лишь едва заметно кивнул. Поднявшись, он произнес:

— Премного благодарен за подсказку. Покорнейше прошу простить мое бесцеремонное вторжение.

Бросив эти слова, он попятился к дверям, распахнул створку и благополучно покинул пределы сна.

«Эй, и это всё? Упорхнул как ни в чем не бывало? Дружище, ты же „Кошмар“, ну или бывший „Кошмар“! Тебе бы не мешало почаще задумываться о тех зияющих дырах в собственной памяти! Неужто всерьез уверовал, что вызубришь всё с первого раза? Какая вопиющая беспечность!» — глядя вслед растворяющемуся силуэту Леонарда, Клейн не удержался от едкой мысленной шпильки.

Сокрушенно покачав головой, сыщик вынырнул из послеобеденной дремы, с головой погрузившись в насущные хлопоты по Западному Баламу.

…………

Тем временем на борту «Золотой Мечты» Даниц, наконец-то сбросив с плеч бремя очередного поручения, блаженно потягивал светлое пиво со льдом — благо, стояла невыносимая духота.

Если бы не тот досадный факт, что для создания льда требовались Потусторонние таланты, а потому его запасы были кот наплакал, корсар с превеликим удовольствием осушил бы полбочонка в один присест.

— Вот это я понимаю — жизнь! — смакуя удовольствие, Даниц залпом влил в себя остатки хмельного напитка.

И в этот самый миг перед его взором заклубилась густая, пепельно-серая дымка, а по барабанным перепонкам ударил до боли знакомый голос Германа Воробья:

— … Молю, передайте Даницу: пусть немедля снимается с якоря и дует в Западный Балам. Его задача — прощупать почву в вотчинах двух туземных полевых командиров, Месанйеса и Катами. И пусть держит ухо востро, вынюхивая любые следы Школы Розы…

«В З-западный Балам⁈» — Даниц так и застыл с пустой кружкой в руке, судорожно, запинаясь, прокручивая в уме приказ отбитого наглухо авантюриста.

В былые времена, гоняясь за кладами, он уже успел потоптать те проклятые земли плечом к плечу с братией «Золотой Мечты». А уж наслушавшись леденящих душу сводок от самой «вице-адмирала Айсберг» Эдвины, он кристально ясно осознавал, в какой первобытный, смертоносный хаос превратился Западный Балам.

«Да еще и соваться туда в одиночку!» — корсар скривился так, словно проглотил лимон. Будущее вмиг показалось ему беспросветной, черной дырой.

В воображении живо нарисовались первобытные джунгли, кишмя кишащие кровожадными тварями; туземные племена, бьющие поклоны Смерти, но при этом исповедующие какие-то дикие, изуверские культы; тракты, наглухо перекрытые головорезами да повстанцами; деревушки, где во мраке воют неупокоенные призраки; и, наконец, мегаполисы, где перестрелки и мясорубки Потусторонних вспыхивают похлеще спичек.

«Нет, ни за какие коврижки! Пошлю этого маньяка куда подальше… Ну или пусть хотя бы напарника подкинет! Хотя… если вдуматься, простые смертные же как-то умудряются там выживать. Да еще и капиталы сколачивают, поместьями обзаводятся. Значит, не так страшен черт, как его малюют. Я просто сам себя накручиваю… Тем более, Воробей велел лишь провести разведку, а не лезть на рожон и стравливать ублюдков между собой…» — лихорадочно взвесив всё, Даниц поспешно натянул на лицо кривую улыбку и взмолился, дабы господин Шут передал: он выдвигается немедля.

Заперевшись в каюте, корсар сноровисто, строго по инструкции Германа Воробья, обустроил ритуал дарования от имени господина Шута.

Под самый занавес таинства он воочию узрел, как распахиваются призрачные врата, и из небытия прямо на алтарь выпархивает изящная, отливающая темным золотом брошь в виде солнечной птицы.

Это же «Солнечная брошь»!

В диких землях Южного континента, в тех краях, где некогда безраздельно правил бог Смерти, Путь «Солнца» был воистину самым убойным и незаменимым козырем!

— Подумать только, с ходу отвалил такую баснословно дорогую диковину… А горбатиться на Германа Воробья, погляжу, весьма недурно… Стоп, он ведь вроде заикался про «одолжить»? — пробормотал себе под нос Даниц. Подхватив брошь, корсар тут же физически ощутил, как царящая вокруг влажная духота навалилась с еще большей, удушающей силой.

…………

Благополучно раздав указания Даницу, Клейн уже вознамерился распахнуть дверь и велеть личному камердинеру Ричардсону подать стакан ледяной воды, как вдруг его духовная интуиция резанула легким звоночком.

Не теряя ни секунды активировав духовное зрение, сыщик узрел, как прямо из пустоты вышагивает госпожа посланница Рейнетт Тинекер. В зубах одной из златовласых, красноглазых голов, которые она по привычке небрежно удерживала в руке, было намертво зажато тонкое письмо.

«От кого весточка? От Леонарда?» — с легким недоумением Клейн протянул правую руку.

Улица Пинстер, дом 7. Леонард Митчелл подошел к письменному столу и расправил лист бумаги.

Подхватив пузатую перьевую ручку, он тяжело опустил кисть, готовясь начать письмо.

Однако, стоило перу оставить на бумаге крошечную темно-синюю кляксу, как рука замерла. Поэт несколько раз порывался вывести первую букву, но запястье так и оставалось неподвижным.