Не успел он и глазом моргнуть, как Колин Илиад обратился в четырехметрового «гиганта». Его плоть покрылась бугристыми сине-черными сплетениями жил. Казалось, каждый дюйм кожи, каждая пора и каждый кусок мяса напрочь попирали привычные человеческому восприятию законы, сливаясь в некую гротескную, совершенно иную форму, таящую в себе немыслимую, всесокрушающую мощь.

Это уже не поддавалось ни плоским, ни даже трехмерным описаниям. Словно к длине, ширине и высоте прибавились совершенно новые измерения — информация, мощь и духовность. Они обрели зримую, осязаемую суть, сгустившись в сложную вязь мистических узоров, сакральных символов и знаков. На деле же сама природа этих сущностей оставалась неизменной: просто ограниченные органы чувств смертных воспринимали лишь жалкие, доступные их пониманию крохи. Но даже этих крох хватало с лихвой: любой человек, лишенный божественности, оказавшись лицом к лицу с подобной тварью, неминуемо подвергся бы духовной скверне. Его рассудок был бы смят, а мозг расплавлен чудовищным ударом. Мгновенная гибель или тотальное, бесповоротное сумасшествие в таких случаях были суровой и весьма обыденной реальностью.

Именно поэтому в дебрях мистики подобных существ нарекли:

Мифическими существами!

Впрочем, сейчас голова Колина Илиада не претерпела столь уж кардинальных, пугающих метаморфоз. Она лишь изрядно раздулась, а участок от лба до самой переносицы треснул, образовав зияющую непроглядным мраком щель, до боли напоминающую вертикальный глаз.

Покуда маг не перешагнул порог второй Последовательности, форма мифического существа полубога остается неполной!

А для мастеров подобных эшелонов высвобождение такого облика таило в себе как грандиозные преимущества, так и фатальные изъяны. С одной стороны, это даровало колоссальный, качественный скачок в боевой мощи и самом ранге. А с другой — шло в комплекте со свирепыми, разрывающими рассудок порывами безумия и жаждой потерять контроль. Подобный маневр был жесточайшим испытанием на прочность, обуздать которое под силу лишь обладателям воистину титанической, железной воли.

А посему подавляющее большинство святых решались на тотальное перевоплощение в неполную форму мифического существа лишь оказавшись припертыми к стенке, предпочитая в обыденных стычках трансформировать лишь отдельные участки тела. Для них подобный финт приравнивался к пляске на лезвии ножа — риск сорваться в бездну безумия был поистине запредельным, а потому требовал параноидальной, ювелирной осторожности.

Впрочем, помимо этого подавляющего большинства, существовали и две крайности. Одни — жалкая горстка тех, кто спускал с поводка свои низменные страсти и упивался пороком. Вторые — монолиты духа с несгибаемой волей и пугающе стойким рассудком. Первым достаточно было лишь принять свой мифический облик, чтобы моментально скатиться в потерю контроля, напрочь лишившись шанса вернуть себе человеческий вид. Вторые же могли преспокойно пускать эту форму в ход как вполне обыденный боевой козырь, играючи отражая натиск безумия. Разумеется, «вполне обыденный» отнюдь не означало «постоянный». Прибегать к этому фокусу слишком часто строго воспрещалось, ведь для тех, кто балансирует на самом краю Бездны, каждая подобная выходка лишь глубже вгоняла в их суть яд разложения. И одной лишь несокрушимой воли было недостаточно, чтобы наглухо отгородиться от этой скверны.

Среди Совета Шести Города Серебра Вождь Колин Илиад принадлежал именно к той редкой породе магов, что могли уверенно держать в узде форму мифического существа «Охотника на Демонов».

Сжимая в лапах пару прямых мечей, щедро смазанных совершенно разными мазями, исполин лишь тяжело шагнул правой ногой вперед. Земля под ним содрогнулась, а он сам хищной пружиной взмыл ввысь, в прыжке обрушиваясь на вершину жертвенника — прямо на покрытого густыми белыми перьями прежнего Вождя.

Из нутра и с самой поверхности его монументального, подобного гиганту тела мощным фонтаном брызнул ослепительный свет утренней зари. Это сияние безжалостно разорвало окружающий мрак, выжигая дотла гротескных, леденящих душу тварей, копошащихся в призрачной реке за его спиной.

Синхронно с этим Уэйт Хирмонт безостановочно, с натужным скрипом натягивал тетиву «Лука Драконоборца». Целый град ослепительных, режущих глаз серебристо-белых стрел-молний слился в единый, ревущий шквал, безжалостно устремившись в бывшего лидера, обратившегося в неописуемое чудовище.

Ловия, загодя изготовившись, плотно сомкнула веки. Пятиметровый призрачный рыцарь, закованный в серебряные латы, молниеносной тенью скользнул вперед. Волоча за собой исполинский иллюзорный клинок, фантом с сокрушительным грохотом впечатался прямо в основание алтаря. От этого удара пространство покрылось глубокими, зияющими проломами, из которых щедро заструился серебристый свет.

Вдобавок, сжавшаяся в плотный клубок тень у ног старейшины-«Пастыря» внезапно дрогнула и принялась хищно извиваться, словно обретя собственную, зловещую жизнь.

Она стремительно оторвалась от Ловии. Виртуозно скользя по самым глухим, неосвещенным участкам, где мрак отчаянно боролся со светом зари, эта мгла хищной змеей рванула к вершине жертвенника — прямо к отливающему свинцовой чернотой гробу.

Однако её мишенью, судя по всему, был вовсе не мутировавший прежний Вождь. Тень целилась в те самые призрачные, черные как смоль трубки, что намертво впивались в его плоть и тянулись куда-то в непостижимую, бездонную бесконечность!

…………

Едва вынырнув в материальную реальность, Клейн тотчас же услышал оглушительный, яростный рев бушующих снаружи волн. Сквозь этот гул пробивались надрывные, полные первобытного ужаса крики уличных девиц, накатывающие одна за другой и даже не думающие стихать.

Слегка опешив, юноша приблизился к окну. Сквозь узкую щель между криво сколоченными лачугами его взору предстала панорама порта Бодо: небеса наглухо заволокло тяжелыми, свинцовыми тучами, а океанские валы вздымались подобно горным пикам. Непроницаемо-черный шторм, зародившись на самом дне, стеной уходил ввысь, а вспарывающие этот мрак серебристо-белые молнии абсолютно беззвучно рвали мироздание в клочья.

Казалось, будто врата, ведущие прямиком к Апокалипсису, наконец-то распахнулись настежь.

В самом же портовом городке само пространство истончилось, став полупрозрачным. Клацающие челюстями черепа, извивающиеся лозы с проступающими на них гротескными младенческими лицами, окровавленные руки и склизкие, испещренные зубастыми пастями диковинные щупальца — всё это с первобытным, свирепым остервенением билось о грань между иллюзией и реальностью с той стороны, отчаянно силясь прорваться наружу.

От этого леденящего душу зрелища у многих пиратов ноги предательски подкосились. Не смея больше торчать на открытых улицах, корсары в панике бросились врассыпную, ища укрытия в ближайших домах.

Почти незримые, эфемерные духи и призраки безумным хороводом носились по воздуху. Они то и дело выныривали из пустоты, вплотную подбираясь к ушам насмерть перепуганных людей. Твари истошно порывались зайтись в оглушительном визге, но так и не могли пробиться сквозь невидимый барьер, будучи не в силах причинить реальный вред.

В эти секунды порт Бодо словно провалился в само Подземное царство, уподобившись преисподней, где безраздельно правили мрак, первобытная стужа, хаос и слепое безумие.

Клейн сурово, до боли свел брови на переносице, смутно осознавая, какая именно чертовщина здесь разыгралась:

Его недавнее прорицание в таинственных чертогах над серой мглой вывело из себя ту самую сущность, что затаилась в недрах леденящего склепа. Бестия выплеснула свою клокочущую ярость наружу, перекроив климат всего Бушующего моря и порта Бодо, породив этот пугающий мираж надвигающегося нисхождения Подземного мира.

«Стало быть, эта усыпальница действительно сокрыта где-то в гиблых пучинах Бушующего моря… И с высочайшей долей вероятности это не что иное, как наследие павшего бога Смерти. Впрочем, это ничуть не расходится с промежуточными плодами грандиозного проекта Спиритического культа по созданию искусственного божества. Вполне вероятно, что обе эти силы намертво „слились“ воедино…» — сыщик поспешно отвел взгляд. Молниеносно развернув ритуал, он пожертвовал медный свисток Азика прямиком над серой мглой, до смерти боясь, что эта неведомая, еретическая и зловещая тварь возьмет его на мушку.