«Вляпайся я в котел из сотни-другой диких наречий — вот где была бы настоящая катастрофа… Впрочем, дутанский с древнефейсакским даже рядом не стояли, так что выучить его наскопом не выйдет. Переводчик мне кровь из носу необходим. Хм, тот же Андерсон, помнится, щебетал на местном без малейших заминок, ни разу не пожаловавшись на языковой барьер в Западном Баламе…» — выслушав слугу, Клейн внезапно понял, что именно так долго грызло парня.

По статусу личный камердинер обязан неотступно следовать за своим господином в любых странствиях, тогда как мажордом волен оставаться в особняке.

Иными словами, эта должность сплетала в себе обязанности не только бытового помощника, но и делового секретаря.

Совершенно очевидно, что Ричардсон прикипел душой к Баклунду. Ему до смерти не хотелось возвращаться на Южный континент, не хотелось вновь бередить старые, кровоточащие раны памяти. Именно поэтому в экипаже он так отчаянно порывался завести разговор о своих талантах, но всякий раз прикусывал язык. Он искренне уповал на то, что Дуэйн Дантес найдет себе кого-нибудь покрепче для этой поездки.

Клейн задумчиво протянул:

— Я же прекрасно вижу, что Южный континент тебе не по нутру. Так с какой стати ты вообще вызвался?

Ричардсон медленно, словно нехотя, опустил голову и, уставившись на носки собственных ботинок, проронил:

— Сэр, вы даровали мне шанс набраться опыта, встать на ноги. И я… я верю, что смогу оказаться вам полезным.

«До чего же трогательная, первозданная преданность… Не пророни ты ни звука, никто бы и не догадался о твоих лингвистических талантах. Как-никак, ты вырос в колониальном поместье Восточного Балама, где лоэнский был в ходу куда чаще…» — Клейн несколько долгих секунд молча разглядывал слугу, после чего едва заметно, мягко усмехнулся про себя.

Впрочем, тащить камердинера с собой он совершенно не собирался. Во-первых, лишние глаза лишь сковали бы его по рукам и ногам в грядущих авантюрах. А во-вторых, не дай бог кто-нибудь из фанатиков Епископата Нуминозности или иных повстанцев узнает парня — это неминуемо сломает бедолаге всю оставшуюся жизнь.

Клейн ответил сдержанной улыбкой:

— В тех краях у меня полно надежных приятелей. Они и язык знают, и в обычаях разбираются не хуже местных.

— К тому же, для тебя у меня припасено куда более важное поручение. Ты останешься в Баклунде. Будешь регулярно наведываться к моим знакомым с изящными подношениями — список я составлю. Вдобавок, штудируй газеты, выискивай стоящие инвестиционные проекты, выезжай на разведку и составляй для меня скрупулезные отчеты. Я распоряжусь, чтобы мадам Танея выделила на эти нужды отдельный бюджет.

Ричардсон на долю секунды остолбенел, а затем, задыхаясь от бьющего через край восторга, выпалил:

— Слушаюсь, сэр! Я… я приложу все мыслимые усилия!

В этот самый миг он физически ощутил, что господин всецело доверяет ему нечто по-настоящему ценное. На глаза навернулись непрошеные слезы.

Впервые за всю свою недолгую, но горькую жизнь он поверил, что будущее таит в себе светлую, манящую надежду.

Благополучно спровадив камердинера, Клейн с наслаждением откис в горячей ванне, вымывая из мышц свинцовое напряжение тяжелого дня. Облачившись в уютную пижаму и вернувшись в спальню, он вооружился бумагой и пером, виртуозно начертав сложнейший символ, сплетающий воедино «проницание» и «сокрытие».

Гладь ростового зеркала в ту же секунду пошла зыбкой, водянистой рябью. Ослепительные серебристые искры послушно заскользили по стеклу, складываясь в ровные лоэнские слова:

«О величайший и высочайший владыка, ваш смиренный, ничтожный и бесконечно преданный слуга Арродес откликнулся на ваш зов!»

«Вы вновь собираетесь покинуть Баклунд?»

Клейн ответил коротким кивком:

— Да.

Не дожидаясь, пока Арродес изъявит готовность отвечать на вопросы, он перешел прямо к делу:

— На Южном континенте у меня будет возможность с тобой связаться?

«Разумеется! Достаточно лишь достать тот чудесный телеграфный приемник». Серебристые буквы на стекле молниеносно зазмеились, перестраиваясь в новую фразу: «Однако заклинаю вас не держать его в материальном мире слишком долго и не пускать в ход чересчур часто. Южный континент буквально кишит дарами „Матери Древа Желаний“, и Она вполне способна взять след по этим эманациям».

Юноша едва заметно кивнул и, ухватившись за заброшенную удочку, поинтересовался:

— И что же тебе ведомо о «Матери Древа Желаний»?

«Волшебное зеркало» Арродес внезапно погрузилось в глухое, звенящее молчание. Лишь спустя долгую, томительную паузу серебристые искры на амальгаме нехотя сползлись в одно-единственное, законченное предложение:

«Я не смею об этом говорить, равно как не смею и показывать».

«Не осмеливается сказать, не смеет показать… По крайней мере, для Арродеса „Матерь Древа Желаний“ определенно превосходит Заратула первой Последовательности. Нет, Её статус даже выше, чем у „Кости Вероятностей“ — Уникальности Пути „Монстра“… Должен быть способ обойти эти ограничения, заставив Арродеса выдать нужные сведения. К примеру, если затащить его истинное тело прямиком над серой мглой… Хех, да разве это мыслимо? По крайней мере, до тех пор, пока я сам не стану ангелом и не приберу к рукам абсолютную власть над тем таинственным измерением…» — глаза Клейна едва заметно дрогнули. Не став допытываться, он произнес:

— Твой черед задавать вопросы.

Поверхность ростового зеркала мгновенно ожила: серебристое сияние заструилось куда бойчее, выплетая одно слово за другим:

«О великий владыка, будут ли еще какие-либо приказания?»

А вопрос-то чертовски хорош! Слегка поразмыслив, Клейн ответил:

— Как только я покину Баклунд, держи ухо востро и приглядывай за домом доктора Аарона Цереса. Едва его супруга разрешится от бремени, непременно доложи мне при первом же моем зове.

Скрупулезно взвесив все за и против, Клейн пришел к железобетонному выводу: спихнуть эту задачу на «волшебное зеркало» Арродеса — самая здравая затея. В конце концов, ни одному живому человеку не по зубам вести круглосуточную, непрерывную слежку за особняком доктора. Самому же Клейну останется лишь одно — ближе к концу месяца ежедневно менять ночлежки и по разу включать телеграфный приемник.

«Слушаюсь и повинуюсь, владыка~» — серебристая вязь на стекле кристально ясно передавала бьющее через край, радостное настроение Арродеса. — «Но у меня созрел вопрос».

— Задавай, — с легким кивком дозволил юноша.

На сей раз слова на глади «волшебного зеркала» проступали с натужными, дергаными паузами, источая осязаемую, тяжелую нерешительность:

«О великий владыка… А кем вам приходится то самое дитя?»

Казалось, артефакт искренне, до глубины души недоумевал: с какой стати величайший доминатор над миром духов проявляет столь пристальный интерес к еще не появившемуся на свет младенцу.

«Надо же, я ведь прямым текстом назвал нерожденного отпрыска в доме доктора Аарона, а Арродес так и не почуял в нем подвоха… В искусстве маскировки собственной сути и нитей судьбы „Ртутный Змей“ на голову превосходит ангелов любых других Путей. И это при том, что „волшебное зеркало“ сумело с ювелирной точностью вычислить время, когда „Пожиратель хвоста“ Уроборос убрался из Баклунда… Хм, сдается мне, весь фокус кроется в „перезагрузке“ Уилла Осептина. В этом состоянии даже мастодонтам высших эшелонов не по зубам раскусить Его природу. Немудрено, что Ему удается так виртуозно скрываться от „Ангела Судьбы“…» — на Клейна внезапно снизошло озарение, и он невозмутимо ответил:

— Мы просто друзья.

Что же касалось амбиций заделаться крестным отцом для Уилла Осептина, это была лишь шальная, мимолетная мысль. Железобетонной уверенности в успехе у него не было, да и лезть напролом он благоразумно не отваживался, до смерти боясь довести этого «Змея Судьбы» до белого каления.