За обе свои жизни, в двух разных мирах, он еще никогда не слышал столь омерзительного, сводящего с ума вокала!

Продлись эта дьявольская серенада Элджера еще хотя бы пару минут, сыщик не поручился бы, что смог бы удержаться от первобытного порыва отдубасить этого певца до полусмерти.

«Бумажные кляпы в ушах и заглушенная духовность способны лишь слегка сбить градус атаки, но наглухо отсечь этот морок им не по зубам… Держу пари, даже абсолютно глухой бедолага воочию бы насладился этим пением, ведь оно проникает прямиком в разум через духовный резонанс… Скорее всего, именно в этом и кроется главный, самый неотразимый козырь „Океанского Певца“. А если приплюсовать сюда еще и „Удар молнии“, от которого не уклониться после каста и можно лишь сыграть на опережение… Эта пятая Последовательность таит в себе поистине сокрушительную мощь… И всё же, с какой стати рулады господина Повешенного настолько разительно, до абсурда отличаются от чарующего вокала эльфийской певицы Шьятас?» — скрупулезно препарируя пережитый опыт, Клейн невольно задался этой жгучей загадкой.

Тем временем шагающий бок о бок с ним Элджер, освещая путь керосиновой лампой, тоже погрузился в тяжелые думы:

«Если уж даже такой отбитый монстр, как Герман Воробей, оказался не в силах долго сносить мое пение, то как мне, скажите на милость, вживаться в роль „Океанского Певца“?..»

В этой звенящей, повисшей над лесом тишине напарники стремительным шагом продирались сквозь частокол исполинских стволов, чья кора до боли напоминала змеиную чешую, неумолимо приближаясь к тем самым древним руинам.

Благодаря присутствию матерого «Мореплавателя» Клейну не пришлось распылять силы на постоянные гадания с лозой. Юноша мог позволить себе роскошь полностью сфокусироваться на глухой обороне, готовясь в любую долю секунды отразить удар из мрака.

Одному богу известно, сколько времени они петляли по этим беспросветным, дышащим атмосферой дешевых бульварных хорроров дебрям, как вдруг подметили: непролазная чаща черного леса начала плавно, подчиняясь некоему ритму, редеть.

Картина в корне отличалась от их недавней стычки с полубожественным пернатым змеем. Там лес обрывался резко и пугающе внезапно, словно отрубленный ножом. Здесь же деревья отступали шаг за шагом, создавая стойкую иллюзию, будто они вот-вот благополучно выберутся из проклятой чащи.

— Стоит нам лишь пересечь эту прогалину, и мы упремся в самые границы тех развалин, — нарушил молчание Элджер.

Выдержав короткую паузу, моряк как бы невзначай добавил:

— Опираясь на мой скромный опыт, чем ближе мы подбираемся, тем гуще пахнет смертью. Все те следы тварей полубожественного калибра, что я выслеживал ранее, попадались аккурат в этих краях. Впрочем, есть одна до одури странная деталь: на самой кромке древних руин нет ни единой зацепки, вопящей о присутствии местной паранормальной фауны. А уж что там творится в самых недрах катакомб — одному богу известно.

«С высочайшей долей вероятности в самом сердце этих развалин угнездился куда более хтонический и смертоносный монстр. И этот периметр — его безраздельная вотчина, куда остальное зверье даже нос сунуть не смеет…» — беззвучно пробурчал про себя Клейн.

О том, какой запредельный уровень угрозы таит в себе эта вылазка, сыщик догадывался загодя. Впрочем, проведенное накануне над серой мглой прорицание выдало вполне утешительный вердикт: на пути их ждут ухабы и форс-мажоры, однако шансы благополучно унести ноги весьма высоки.

Дождавшись, пока «Повешенный» договорит, Клейн издал тихий смешок и произнес:

— Полагаю, вы и сами прекрасно понимаете, к какому выводу я склоняюсь.

Не став сотрясать воздух лишними словами, юноша уверенно шагнул в заросшую густым бурьяном, поредевшую часть леса.

Элджер в глухом молчании последовал за ним. Моряк всё больше убеждался, что его оценка Германа Воробья была выверена с пугающей точностью:

Дьявольская смесь ледяного расчета и первобытного безумия!

Отмахав еще с полсотни метров, напарники внезапно замерли: на самой кромке света, отбрасываемого керосиновой лампой, во мраке полыхнула пара бездонных, темно-синих глаз.

Это был восседающий на толстой ветке абсолютно черный павиан. Его густая шерсть вилась от природы, а из макушки одна за другой торчали чешуйки смоляных кристаллов. Беспорядочно громоздясь и устремляясь ввысь, эти наросты сплетались в гротескную, пугающую корону.

Едва узрев эту бестию, и Клейн, и Элджер синхронно ощутили дикий, непреодолимый порыв покорно склонить головы. Им казалось, будто поднять взор на это существо — вопиющая дерзость, ведь перед ними сидел истинный, первобытный владыка этого леса, их собственный, безраздельный господин.

«Владыка…» — Элджер, опираясь на разрывающую череп мигрень от перстня «Плети Разума», титаническим усилием воли вырвался из-под гнета этого морока. Моряк торопливо шагнул влево, намереваясь освободить линию огня и великодушно уступить эту диковинную тварь Герману Воробью.

Именно так они условились еще на берегу.

Вот только, вознамерившись сделать шаг в сторону, он почему-то поплелся прямо вперед. Более того, его ноги внезапно заплелись, он захромал, и ему до одури захотелось опереться на костыль.

Повинуясь чистым инстинктам, Элджер выхватил короткий клинок. Со свистом разрезая воздух, целая стая бритвенно-острых воздушных лезвий устремилась прямо к черному кучерявому павиану.

В эту самую долю секунды обезьяна оскалилась, расплывшись в издевательской, пугающей человеческой ухмылке.

Летящие в воздухе лезвия внезапно, напрочь попирая законы физики, сменили курс. Одно вильнуло влево, другое ушло вправо, третье взмыло ввысь, а четвертое рухнуло к земле — весь этот смертоносный залп виртуозно, до миллиметра обогнул ухмыляющуюся мишень.

Узрев подобную картину, Клейн благоразумно отбросил затею подобраться к твари обычным способом. Перчатка на его левой руке мгновенно налилась прозрачностью, и вслед за ней сам юноша бесследно растворился в воздухе.

Элджер тоже осадил свои рефлекторные порывы к атаке. В следующее мгновение моряк воочию узрел, как увенчанный шелковым полуцилиндром силуэт Германа Воробья резко соткался из пустоты прямо за спиной черного кучерявого павиана. Врагов разделяло от силы жалких пять метров.

В ту же долю секунды туша черного кучерявого павиана пугающе окоченела, словно бестия разом лишилась львиной доли контроля над собственным телом. Тварь с неимоверным трудом, судорожно вскинула когтистую лапу: то ли силясь выдрать собственные глаза, то ли отчаянно пытаясь исказить саму ткань реальности вокруг.

Тем временем Герман Воробей, не упуская подаренной заминкой форы, плавно вскинул зажатый в правой руке отливающий вороненой сталью револьвер. Бездонное, дышащее ледяным мраком дуло намертво взяло голову обезьяны на мушку.

А затем этот безумный авантюрист с абсолютно каменным, лишенным малейших эмоций лицом хладнокровно нажал на спуск.

Бах!

Оглушительный грохот выстрела эхом прокатился по редколесью, разлетаясь во все стороны. Будь это обычный остров и заурядный ночной лес, подобный шум непременно вспугнул бы мириады птиц, заставив их с хлопаньем крыльев метаться в небесах под яростный рык потревоженного зверья. Однако здесь по-прежнему царила звенящая, мертвая тишина, словно в этих краях отродясь не водилось ни единой живой души.

А тем временем голова черного кучерявого павиана с тошнотворным треском разлетелась на куски. Кровавое месиво, ошметки плоти и мозгового вещества брызнули во все стороны, оросив землю вокруг подобием жуткого, багрового ливня.

Венчавшие его макушку черные кристаллы тоже разлетелись вдребезги, не оставив ни единого целого осколка.

Клейн согнул руку в локте и неспешно опустил всё еще дымящийся пороховой гарью револьвер «Похоронный звон», молча созерцая, как куда более могучая, чем у любого человека, туша мутировавшей бестии грузным кулем валится наземь.