Сделав еще пару-тройку шагов, сыщик наконец-то воочию узрел это диковинное древо.

Его буро-зеленый ствол был сплошь испещрен вереницей узких, вытянутых вертикальных расщелин. В недрах каждого такого разлома клубился непроницаемый мрак, откуда, казалось, таращились на мир мириады разномастных, жутких глаз.

На раскидистых ветвях гроздьями свисали отливающие свинцовой серостью отростки, до боли напоминающие колокольчики. Они раскачивались сами по себе, источая тот самый дурманящий, мелодичный перезвон. А на самой верхней ветви, растущей вплотную к стволу, наливался соками бесцветный, полупрозрачный плод размером с добрый кулак.

Элджер неотрывно впился взглядом в эту диковину. Нервно сглотнув, отчего его кадык дернулся, он глухо бросил Герману Воробью:

— Лучше наглухо заткни уши и до предела усмири свою духовность.

Услышав слова «Повешенного», Клейн внезапно почувствовал, как сердце екнуло, и его охватило дурное предчувствие. Забыв о необходимости отыгрывать роль, он отставил керосиновую лампу, выудил из кармана пару листков для заметок, скомкал их и плотно заткнул оба уха.

Увидев, что Герман Воробей не стал задавать лишних вопросов и безропотно последовал совету, Элджер невольно с облегчением выдохнул. В глубине души моряк порадовался, насколько же легко и приятно иметь дело с тертым калачом. Оказывается, даже авантюрист с репутацией отбитого психопата способен прислушиваться к здравому смыслу и четко осознавать, когда стоит проявить благоразумие.

Он уже изготовился было швырнуть всё еще хранившую тепло дохлую крысу прямо в дурманящее колокольчиковое дерево, дабы отвлечь хищное растение, как вдруг заметил краем глаза шевеление. Заросли густого бурьяна раздвинулись, и оттуда бесшумно выскользнул тигр с желто-черной полосатой шкурой.

Под мелодичный, хрустальный перезвон колокольчиков хищник мерным шагом направился прямо к диковинному древу. Движения зверя казались абсолютно естественными, однако в остекленевшем, безжизненном взгляде сквозила такая неописуемая, зловещая жуть, что кровь стыла в жилах.

Узрев подобное, Элджер опустил руку, благоразумно отложив попытку скормить дереву грызуна. Превозмогая раскалывающую череп пульсирующую боль, моряк с ледяным хладнокровием наблюдал, как полосатый хищник, ведомый всё нарастающим, лихорадочным и громким перезвоном, вплотную подбирается к стволу.

Зверь тяжело осел на задние лапы. Вскинув правую конечность, он с сухим щелчком выпустил бритвенно-острые когти и с силой полоснул себя прямо по горлу.

Алая кровь хлынула густым, бурлящим потоком, однако тигр, казалось, напрочь лишился способности чувствовать боль. Изуверскими рывками он продолжал вонзать когти в плоть, безжалостно расширяя и углубляя рваную рану. А затем, дюйм за дюймом, принялся сдирать с себя шкуру, обнажая пульсирующее, кровавое месиво освежеванного тела.

Чарующий перезвон мало-помалу сошел на нет. В тот же миг серые отростки словно пробудились от векового сна. Змеями устремившись вниз, ветви одна за другой жадно впились прямо в лишенную спасительного панциря из шкуры, вызывающую тошнотворный ужас плоть тигра.

Загодя изготовившийся к броску Элджер молниеносно выхватил из-за пояса короткий клинок. Распахнув пасть, он исторг из себя хриплую, надрывную песню:

'Разбейся, разбейся, разбейся,

'О серые, хладные скалы, о море!

'Разбейся, разбейся, разбейся,

«У их основанья на мелкие брызги!»

Его рулады звучали первобытно и размашисто, вот только фальшь была поистине чудовищной, напрочь попирающей любые законы человеческого или звериного слуха. Каждая взятая нота сопровождалась оглушительным, скрежещущим металлическим лязгом. Этот вой нес в себе такую разрушительную мощь, от которой к горлу подкатывала тошнота, а череп, казалось, вот-вот расколется от невыносимой мигрени.

Ветви дурманящего колокольчикового дерева судорожно дрогнули. Синхронно, словно по команде, они отпрянули назад, пытаясь сжаться в тугой комок. Вновь зазвучавший мелодичный хрустальный перезвон попытался хоть каплю сгладить и разбавить эту леденящую слух какофонию.

И пускай стоящий подле Элджера Клейн наглухо заткнул уши бумагой и до предела усмирил собственную духовность, вены на его висках всё равно вздулись, пульсируя в бешеном ритме. В душе сыщика внезапно вспыхнула дикая, первобытная жажда собственными руками придушить этого горе-вокалиста и стереть в порошок всё живое в радиусе видимости.

Вдобавок разум разрывало на части, а мышцы и кровеносные сосуды под кожей зажили своей собственной, гротескной жизнью, принявшись мелко и бесконтрольно извиваться.

«Обычным певцам платят деньгами, а рулады господина Повешенного забирают жизни!» — отчаянно иронизируя про себя, Клейн титаническим усилием воли боролся с затапливающим его слепым бешенством.

«Разбейся! Разбейся! Разбейся!»

С каждым выплюнутым Элджером словом, всё больше напоминающим яростный рокот бьющихся о скалы океанских валов, с небес одна за другой начали обрушиваться серебристо-белые молнии. Казалось, сама природа одаривает певца оглушительными, гулкими овациями.

Ослепительные разряды били кучно, безжалостно впечатываясь прямо в ствол дурманящего древа. От этих сокрушительных ударов диковинное растение зашлость в крупной дрожи. Его ветви окоченели, начав хаотично, невпопад мотыляться из стороны в сторону, напрочь лишившись возможности выстроить стройный, гипнотический перезвон.

Не упуская идеального шанса, Элджер отшвырнул дохлую крысу и сделал резкий выпад зажатым в руке клинком.

У-у-ух! Взревел пронзительный шквал, и мириады незримых ветряных лезвий со свистом устремились вперед, ювелирно точно рубанув по самому верхнему, растущему вплотную к стволу отростку.

Хрясь!

Размером с кулак, абсолютно бесцветный, полупрозрачный плод камнем рухнул вниз, но тут же был подхвачен заботливым порывом ветра, который послушно вложил добычу прямо в раскрытую ладонь Элджера. Само же древо, чей ствол был густо испещрен похожими на глаза трещинами, мгновенно окоченело. Уцелевшие ветви безвольно поникли, окончательно испустив дух.

«Как и ожидалось: если загодя разжиться верными разведданными, стереть в порошок обделенную разумом паранормальную флору куда проще, нежели тягаться с фауной того же ранга…» — сноровисто выудив припасенный металлический цилиндр, Элджер бережно упрятал внутрь сорванный плод.

Покончив с этим, он вполоборота развернулся к Герману Воробью и произнес:

— Можем двигаться…

Его фраза оборвалась на полуслове, а слово «дальше» так и застряло поперек горла.

В этот самый миг он воочию узрел, как ледяное, суровое лицо авантюриста слегка перекосило от едва сдерживаемой ярости. Белки вокруг карих зрачков налились густой кровью: казалось, безумец вот-вот сорвется с цепи и без малейших колебаний бросится в кровопролитную атаку прямо на него.

Нервы Элджера мгновенно натянулись как струны. Медленно, с шумом втянув воздух, моряк всё же заставил себя закончить мысль:

— Можем двигаться дальше.

— Идем, — глухо, с хрипотцой отозвался Герман Воробей. Широким шагом обогнув иссохший остов дерева, он первым устремился в самые недра черного леса.

Юноша благоразумно не стал задерживаться ради сбора пропитанной духовностью коры или древесины. Впереди их наверняка поджидала еще уйма паранормального зверья, а поскольку в его арсенале не водилось диковинных бездонных артефактов для хранения, свободное место следовало беречь для по-настоящему баснословной добычи.

К тому же, обвешавшись тяжелым хламом с ног до головы, он рисковал напрочь лишиться своей фирменной, акробатической маневренности «Клоуна».

«Какая досада, что эти деревяшки лишены искры жизни и собственной крови, а значит, упрятать их в недра „Дневника путешествий Гросселя“ попросту немыслимо… Разумеется, можно было бы запрячь марионетку таскать этот мусор внутрь, но затея слишком уж суетливая и лишь вставит палки в колеса нашей грядущей разведке…» — беззвучно сокрушаясь про себя, Клейн шаг за шагом усмирял бушующие эмоции, стряхивая с рассудка остаточные, въедливые отголоски пения «Повешенного».