Хм… И пускай в бытность «Безликим» я через бесчисленные личины наконец-то нащупал свое истинное «я», сейчас внутри меня плещется зелье, которое я еще не переварил без остатка. А «Марионеточник» требует вылепливать для каждой куклы безупречный, уникальный характер, что само по себе — прямая дорога к раздвоению личности… Вдобавок ко всему, ради хищения тетради Антигонов и безукоризненного «отыгрыша» Дуэйна Дантеса я взвалил на себя поистине колоссальное, изматывающее давление. На самом дне подсознания уже давно змеятся липкие сомнения и слабость… В таком-то плачевном состоянии недавний ментальный удар сорвавшегося Внутреннего Стража вполне мог осквернить мой дух, спровоцировав расщепление рассудка и рождение новой, отколовшейся субличности?'

Не успел Клейн дойти в своих рассуждениях до этой точки, как в его разуме вновь эхом раскатился тот самый — до боли знакомый и в то же время пугающе чужой голос:

«Хех, ты мыслишь до одури наивно. Все твои планы строятся на жалком „авось“. А что, если тот самый старший дьякон Крестей Сесима, владеющий священным мечом, нагрянет в Баклунд по какому-нибудь другому паранормальному делу? Готов ли ты дать голову на отсечение, что, окажись вы под сводами одного храма, меч тебя не почует? Между вами, на минуточку, скреплен контракт!»

«Стоит дьякону Сесиме лишь замаячить на горизонте, и я тотчас же сверну эту операцию… Да и подстелить соломку загодя никто не мешает: придумаю благовидный предлог, командировку какую-нибудь, да и уеду из города от греха подальше…» — на чистых инстинктах, оправдываясь перед самим собой, мысленно пробормотал Клейн.

В следующую секунду он услышал, как его собственный голос безжалостно отрезал прямо в голове:

'Всё это таит в себе бездну форс-мажоров и слепых пятен.

А разве перед сегодняшним визитом в собор ты мог вообразить, что один лишь взгляд на «нити духовного тела» спровоцирует такую чудовищную аномалию?'

«В тот момент я как раз и трясся из-за возможных непредвиденных осложнений. Но рассудил так: раз я лишь наблюдаю издали, без прямого контакта, то и беды не случится. Решил, что просто впредь буду держать ухо востро… В конце концов, стопроцентных гарантий нигде не бывает, сюрпризы случаются на каждом шагу… Так кто же ты, черт возьми, такой?» — Клейн, наглухо зажмурившись, виртуозно продолжал отыгрывать истово молящегося прихожанина.

Голос выдержал едва уловимую паузу и произнес:

'Я — Клейн. А ты — Чжоу Минжуй.

Нет, постой. Я — Чжоу Минжуй, а ты — Клейн…'

«Так я и знал…» — волосы на теле Клейна вновь встали дыбом от леденящего ужаса. Юноша твердо вознамерился немедленно покинуть собор Святого Самуила, вернуться в особняк и вплотную заняться лечением собственного расщепленного разума.

Пока эта шизофрения лишь пустила первые ростки, вырвать её с корнем не составит труда. А вот если субличность успеет окрепнуть, налиться силой и пойдет в лобовую атаку за контроль над телом — тогда пиши пропало, придется бить челом за подмогой на сторону!

Медленно распахнув глаза, он с абсолютно безмятежным, просветленным лицом обратился к сидящему рядом епископу Электре:

— Кажется, я наконец-то успокоился.

«С тех пор как я поехал крышей, мой рассудок изрядно окреп…» — произнося эти слова вслух, мысленно сыронизировал Клейн.

Эта привычка вечно сыпать язвительными комментариями про себя была для него жизненно необходима. Во-первых, такова уж была его истинная натура, а во-вторых — это служило железобетонным якорем, не дающим ему забыть собственную суть и безвозвратно раствориться в очередном «отыгрыше».

Епископ Электра расплылся в теплой улыбке:

— Сама Богиня осеняет вас Своей милостью.

С этими словами священник перехватил у подошедшего пастора кубок с чистой водой и учтиво протянул его Дуэйну Дантесу.

В лишних разъяснениях Клейн не нуждался. Он прекрасно знал, что это за святая вода, ведь ему уже доводилось ее отведывать. Титаническим усилием воли подавив тревогу и сохранив на лице маску абсолютной невозмутимости, юноша принял кубок и осушил его в один глоток.

Кристальная, пробирающая прохлада скользнула по пищеводу, мгновенно взбодрив Клейна. Рассудок словно прояснился, а тот самый, сводящий с ума голос в голове заметно сбавил обороты, отступив на задний план.

«А вещица-то и впрямь умиротворяет духовное тело… Церковь, погляжу, не на шутку печется о Дуэйне Дантесе. Хотя, если вдуматься, это ведь их собственный Потусторонний кашу заварил…» — Клейн почтительно кивнул епископу Электре, очертил на груди знак Алой Луны и размеренным, полным достоинства шагом приблизился к алтарю, опустив в ящик для пожертвований пятьдесят фунтов наличными.

Покончив с этим спектаклем, он в сопровождении личного камердинера Ричардсона покинул пределы храма и, погрузившись в экипаж, покатил обратно на улицу Бёклунд.

На сей раз он благоразумно проигнорировал стайки белоснежных голубей на площади. Любой заурядный смертный, пережив подобный ночной кошмар наяву, напрочь лишился бы желания предаваться праздным увеселениям.

Вернувшись в особняк, всё это время хранивший глухое молчание Клейн сослался на нужду в послеобеденном сне и выпроводил прислугу. Оказавшись в ванной комнате при хозяйской спальне, он отчеканил четыре шага против часовой стрелки и воспарил в чертоги над серой мглой.

Продираясь сквозь инфернальные вопли и безумный шепот, юноша не ощутил ни малейших признаков того, чтобы таинственное измерение выжигало из его тела какую-либо скверну. Это лишь окончательно, железобетонно подтвердило его опасения: голос в голове не был происками внешних врагов. Это было его собственное, порожденное осквернением и стрессом, отколовшееся альтер-эго.

Опустившись на почетное кресло Шута с высокой спинкой, Клейн без промедлений принялся скрупулезно сканировать состояние собственного духовного тела. Интуиция не подвела: в эфирной плоти и впрямь зияли следы легкого хаоса, былая кристальная чистота померкла, а аура покрылась мутными, пестрыми пятнами.

Взвешивая варианты пару долгих минут и титаническим усилием воли игнорируя фоновый шум в голове, Клейн силой мысли соткал силуэт «Мира», Германа Воробья. Дернув за ниточки, он заставил двойника смиренно вознести мольбу:

— О великий господин Шут… Молю, передайте «Луне»: я желаю арендовать «Свечу Душевного Ужаса» на полдня. Я доподлинно знаю, что в его силах ее раздобыть…

Клейна совершенно не тревожило, что этот маневр может вызвать подозрения. В конце концов, личина «Мира» с самого начала задумывалась им именно как подстраховка для операций Шерлока Мориарти.

…………

Южный район Баклундского моста, Церковь Урожая.

Эмлин Уайт, с бьющим через край предвкушением ожидающий вечернего получения «Кольца Лилит», внезапно узрел перед внутренним взором бескрайнюю серую мглу и услышал голос «Мира».

Вампир в немом ошеломлении едва слышно прошептал:

— Откуда, черт возьми, ему известно, что я могу достать «Свечу Душевного Ужаса»?

p.s.: Застрял на совещании, объем вышел скромным ≡ сперва выкладываю, вычитывать и править буду позже.

После короткого оцепенения Эмлин невольно огляделся по сторонам, всерьез заподозрив, что «Мир» затаился где-то поблизости, затесавшись в ряды тех немногих прихожан.

Как-никак, он ни словом не обмолвился о «Свече Душевного Ужаса» на собраниях Клуба Таро. Да и епископ Утравски славился миролюбием, редко вступал в конфликты и практически никогда не пускал в ход мистические артефакты. Если бы в свое время в разум вампира не заложили психологическую установку на регулярное посещение Церкви Урожая, а Шерлок Мориарти не подкинул бы подсказку, вынудившую расспросить священника, он бы и сам ни сном ни духом не ведал о существовании этой свечи.

В эту долю секунды Эмлину в каждом мерещился «Мир». Будь то тучный мужчина средних лет, старушка в ветхом платке или миловидная, одетая по последней моде девушка — все они внезапно обрели в его глазах пугающее сходство с тем мрачным авантюристом.