Шумно втянув воздух и вспомнив о своем твердом намерении стать сильнее — дабы в час, когда над капитаном нависнет фатальная угроза, не жаться трусливо по углам, оказавшись совершенно бесполезным, — Даниц свободной ладонью отвесил себе пару отрезвляющих оплеух и решительно, пружинисто вскочил на ноги.

Покинув спасительную тень, он отыскал «Жестянку», «Ведро» и прочих соратников, принявшись выпытывать, к кому бы обратиться, дабы выудить исчерпывающую информацию о Западном Баламе. Ответ корсаров оказался практически единодушным:

— К капитану Эдвине Эдвардс. Ну, или к тому самому Андерсону Худу, что недавно гулял с нами на вечерней попойке у костра.

«Сунься я с такими расспросами напрямую к капитану — не вызовет ли это подозрений? Вдруг она решит, что у меня появилось двойное дно, и я тайком горбачусь на кого-то на стороне? Вот только этот ублюдок Андерсон запропастился невесть куда… Дерьмо собачье!» — Даниц впал в ступор, разрываясь от сомнений, пока его мысли неминуемо не перескочили на то самое, финальное предостережение Германа Воробья:

«Опасайся ищеек Церкви Богини Вечной Ночи!»

Пират отнюдь не был идиотом. Он кристально ясно осознавал: раз уж этот отбитый на всю голову авантюрист сделал на этом такой жирный акцент, дело пахнет гарью. Проще говоря, в самое ближайшее время он с высочайшей долей вероятности превратится в главную мишень для облав Церкви Богини и на него спустят с цепи целую свору «Красных перчаток»!

«Мало мне было Церкви Ночи, так еще и цепные псы Повелителя Бурь вкупе с армейскими чинами открыли на меня сезон охоты… Птички напели, что каждое ведомство отрядило по целому карательному отряду…» — от этих мыслей сердце Даница зашлось в леденящей, панической дрожи.

Вскоре его лицо исказилось в гримасе, где дико сплелись воедино искреннее недоумение и свинцовая горечь. Корсар едва слышно прошептал:

— Но я же… я же ровным счетом ничего не сделал…

…………

Благополучно перепоручив сбор агентурных сводок по Западному Баламу «Адмиралу Звезд» Катлее, Клейн покинул таинственные чертоги над серой мглой и низвергся в материальную реальность. Как ни в чем не бывало, юноша отдал должное завтраку и приступил к утренним занятиям с домашними наставниками.

Пробудившись после полуденного сна, он при поддержке своего личного камердинера Ричардсона облачился в безупречный выходной сюртук и уселся в дожидающийся у ворот экипаж.

— В собор Святого Самуила, — скомандовал Клейн кучеру, вальяжно откинувшись на мягкую обивку кареты.

Всё дело было в том, что он по-прежнему носил личину Дуэйна Дантеса. Сыщик резонно рассудил, что резко ломать тщательно выстроенный образ — затея самоубийственная. А значит, визиты в храм не должны были стать реже, да и скупиться на щедрые пожертвования категорически воспрещалось.

Вдобавок подобная наглость служила безупречным щитом от подозрений. В конце концов, кому в здравом уме придет в голову, что тот самый лазутчик, проникший за Врата Чаниса, не только не дал деру из города, но и с вальяжным видом, словно ничего и не стряслось, продолжает обивать пороги святыни? «Хвала великому императору Расселу за то, что он не стал плагиатить трактаты по криминальной психологии и не раструбил на весь мир о том, как гениальные преступники обожают возвращаться на место преступления, дабы упиваться собственным триумфом и бессилием ищеек…» — Клейн, мысленно проворчав эту тираду, принял из рук Ричардсона чашку свежезаваренного черного чая и сделал неспешный, изящный глоток.

Смочив пересохшее горло, он скользнул взглядом по камердинеру и как бы невзначай поинтересовался:

— Ричардсон, каково твое самое яркое воспоминание о Восточном и Западном Баламе?

Сидящий по соседству слуга не стал выпытывать мотивы хозяина. Немного поразмыслив, он ответил:

— Восточный Балам дышит покоем, тогда как Западный насквозь пропитан хаосом.

Выдав этот лаконичный вердикт, Ричардсон покосился на нанимателя и с удивлением подметил, что Дуэйн Дантес сидит с полуприкрытыми глазами, всем своим видом поощряя его продолжать.

Слегка почесав за ухом и тщательно подбирая слова, Ричардсон добавил:

— А еще — беспросветная нищета, вечный голод и безжалостные удары кнута. Э-э… Исконные обитатели обеих частей Балама издревле били поклоны богу Смерти. Но затем, смекнув, что новообращенная паства Богини, «Повелителя Бурь» и «Вечного Пылающего Солнца» купается в щедрых поблажках, обретая защиту храмов и взлетая по социальной лестнице, народ начал массово менять веру.

— Увы, стоило числу перебежчиков перевалить за критическую отметку, как эти хваленые привилегии испарились без следа. И тогда целые полчища тех, кто так и остался прозябать на самом дне, вновь тайком обратили свои мольбы к Смерти.

— Особенно ярко эта картина бросается в глаза в Западном Баламе, где царит сплошная анархия. Потомки бога Смерти там до сих пор купаются в слепом, фанатичном обожании толпы…

— Впрочем, всё это я лишь краем уха слыхал от своего батюшки, когда тот изрядно набирался.

Клейн внимал этому рассказу в абсолютной тишине, не перебивая слугу и не докучая лишними вопросами.

Вскоре карета затормозила у монументального фасада собора Святого Самуила. Выбравшись наружу, Клейн сперва немного полюбовался белоснежными голубями, кружащими над площадью, и лишь затем переступил порог главного молитвенного зала. Сняв цилиндр, он передал его вкупе с тростью верному Ричардсону.

Выбрав первую попавшуюся скамью и опустившись на нее, юноша устремил взор на утопающий в густом полумраке алтарь, на мерцающие искры «звезд» и саму Священную эмблему тьмы. В этот миг его душу внезапно захлестнула дикая смесь тревоги, жгучей неловкости и предательской неуверенности.

— Если его догадки били в цель, то с той самой секунды, как он прикоснулся к священному мечу и принес клятву, взор Богини намертво прикипел к его персоне. И теперь, каждый раз вваливаясь в храм и ломая комедию с истовыми молитвами, он чувствовал себя точь-в-точь как голый король, гордо вышагивающий перед толпой в невидимом платье.

«Одному богу известно, что на самом деле на уме у Богини… И какую игру ведет сама Церковь… Хм, для начала прощупаю-ка я почву…» — Клейн покорно сцепил пальцы в замок, прижал их к лицу и с пугающей убедительностью погрузился в глубокую молитву.

Спустя минут семь-восемь он неспешно поднялся на ноги. Размеренно чеканя шаг, подошел к ящику для пожертвований и, выудив полновесные пятьдесят фунтов ассигнациями, с показательным благоговением опустил их в прорезь.

Покончив с этим ритуалом, сыщик свернул в боковой неф и решительно распахнул дверь исповедальни.

В отличие от архаичных кабинок, смахивающих на тесные деревянные шкафы с парой створок, современные исповедальни представляли собой полноценные, весьма просторные комнатушки. Кающийся прихожанин и внимающий ему епископ располагались на удобных сиденьях, разделенные лишь глухой дощатой перегородкой.

Клейн, щурясь в тусклом свете, опустился на стул. Почти сразу же из-за перегородки донесся глубокий, обволакивающий баритон священнослужителя:

— О чем желает поведать твоя душа? Богиня осеняет Своей милостью каждого из Своих детей.

Юноша немедля вскинул правую руку, привычно очертив на груди четыре точки по часовой стрелке:

— Хвала Богине.

— Я пришел покаяться. Пару дней назад на меня вышли армейские чины. Они предложили мне сбыть крупную партию огнестрела и артиллерии в Западный Балам, подбросив дровишек в полыхающий там костер хаоса…

Едва эта исповедь сорвалась с его губ, как по ту сторону перегородки повисла звенящая тишина. Епископ, судя по всему, был настолько ошарашен признанием в контрабанде оружия, что напрочь лишился дара речи, судорожно пытаясь подобрать нужные слова.

В исповедальне воцарилось тяжелое, удушливо-неловкое молчание.

«Уже впал в ступор? Неужто в эти стены отродясь не забредал столь кристально честный и прямолинейный грешник? А ляпни я, что прямо сейчас плету интриги для ликвидации полубога, параллельно уворачиваясь от всевидящих очей „Матери Древа Желаний“ и „Истинного Творца“ — ты бы вообще до потолка подскочил?» — мысленно, с едкой иронией фыркнул Клейн, после чего вслух продолжил: