— Я верю вам, — кивнул мсье Дюпен. — Тем более что доктор Картер утверждает то же самое. Не удивляйтесь, я говорил с ним несколько минут назад, сейчас он дожидается в комнатах на втором этаже. Так вот, он утверждает то же самое, но за одним маленьким исключением. По его словам, выходя в тот вечер из его дома, вы по рассеянности вместо своей трости прихватили его трость. Когда он обнаружил вашу оплошность, было уже слишком поздно. Он выбежал на улицу, но вас и след простыл: он же не знал, что вы зашли с приятелями к этому вашему Сэдлеру!

— Почему же он не пришел на пристань, чтобы вернуть свою трость, если она так уж ему дорога?

— Вы ошибаетесь. Он пришел на пристань. Но, несмотря на все старания, так и не смог отыскать вас в толпе провожающих. Он решил было, что вы все же отказались от поездки и вернулись к себе. Дождавшись утра, он пошел к вам, однако миссис Клемм, которую он поднял с постели, сказала ему, что вас не было дома всю ночь и что вы, вероятно, уже находитесь на пути в Балтимор.

— И тогда он бросил все свои дела, сел на следующий пароход и доплыл до самого Балтимора? И все это ради какой-то трости, пусть даже она стоит десять долларов! И вы всерьез полагаете, что он говорит правду? Одумайтесь, мсье Дюпен, этот пройдоха просто дурачит вас!

— Я понимаю, мистер По, — мягко возразил Дюпен, — на первый взгляд вся эта история кажется весьма странной. Но поймите и вы меня. Доктор Картер утверждает, что его трость — не простая трость. Это трость, которая приносит удачу. Ее ему подарили коллеги на пятидесятилетие, во всяком случае, он так говорит. Она очень дорога ему. Он в ней души не чает. У каждого свои причуды, мистер По, и мы должны уважать их. Вот почему он так огорчился, когда трость пропала. Вы меня понимаете? Думаю, лучше вернуть эту злополучную трость хозяину.

На несколько минут воцарилось молчание. Потом мужчина сказал, явно нехотя, со вздохом:

— Хорошо, я верну ее… Но не понимаю, почему мы говорим о какой-то дурацкой трости, когда этот старик с бельмом… — Он не договорил, и его аж передернуло.

— А вот в этом и заключается вся хитрость! — тут же откликнулся Дюпен. — И раз уж вы согласились признать, что трость принадлежит не вам, а мистеру Картеру, то это меняет дело. Посудите сами: убийство было совершено тростью, принадлежащей мистеру Картеру, хотя она временно и находилась у вас, но это не важно. Не нужно иметь семи пядей во лбу, чтобы догадаться, кто был настоящим убийцей.

— Я не понимаю, — пробормотал мужчина, ошеломленно глядя на своего прославленного друга. — Вы хотите сказать, что это не я убил старика, а…

— …А владелец трости, разве это не очевидно? — И Дюпен рассмеялся. — Это же просто как дважды два. Убийство совершено тростью. Трость принадлежит мистеру Картеру. Значит, Картер и совершил убийство. Понимаете?

— Действительно, — пробормотал мужчина, с силой растирая виски, — теперь я, кажется, начинаю понимать. В этом есть своя логика. Убийство совершено тростью. Трость принадлежит Джиму Картеру. А я не имею к этому никакого отношения.

— Совершенно верно. Вы просто молодчина, дружище! Хотите что-нибудь выпить?

— Н-нет… То есть да: сейчас мне нужно выпить, чтобы успокоиться.

— Отлично. Эй, бармен, два бренди!

Тут же, невесть откуда, появился бармен с подносом и чистой салфеткой.

— Позвольте поинтересоваться, — спросил Дюпен, отхлебнув, — у вас есть дети?

Кажется, этот вопрос застал мужчину врасплох: он опять глянул на собеседника подозрительно.

— Если не хотите, можете не отвечать, — поспешно проговорил Дюпен и продолжил: — Растолкуйте-ка мне лучше вот что. Вы сказали, что миссис Шелтон, ваша невеста, живет в Ричмонде и что у нее собственный двухэтажный особняк. А между тем вы собираетесь переселиться поближе к Уэстфорду и снять там небольшой коттедж. Мне кажется это довольно странным.

Мужчина смутился, опустил глаза.

— Видите ли, — пробормотал он, — некоторые обстоятельства… Мне не хотелось бы говорить о них. Здесь замешана другая женщина. Но если вы настаиваете… В Уэстфорде живет семья Ричмондов… О, миссис Ричмонд — это само очарование. Я зову ее просто Анни. Не видеть ее — это выше моих сил! Когда в прошлом году (моя жена Вирджиния была еще жива) я сопровождал Фрэнсис Осгуд в Провиденс, там она познакомила меня с Хелен Уитмен. Э, вы должны были слышать это имя — она поэтесса, трансценденталистка… Через некоторое время (Вирджиния уже умерла) я предложил ей стать моей женой, но в последний момент все расстроилось. И вот тогда, ожидая ее письменного ответа на мое предложение (дело было в Фордхэме, откуда я иногда приезжал в Уэстфорд навестить Ричмондов), я и понял, что мое спасение только в моей маленькой Анни… Ведь вы меня понимаете?

Проговорив все это, он поднял глаза на Дюпена и остолбенел: никакого Дюпена напротив не было, а сидел там давешний щетинистый старик с бельмом на глазу (живехонек). Сидел и глядел издевательски.

— Разумеется, мистер По, — скрипучим голосом заговорил старик, безобразно ухмыляясь, — я хорошо понимаю вас, мистер По. Да и кто лишен этих маленьких слабостей? Приволокнуться, увлечься смазливой мордашкой… Да разве ж мы осуждаем? Разве мы осуждаем? Да, господа? — И, подмигнув мужчине, он повернулся за подтверждением к завсегдатаям таверны, которые, будто по мановению волшебного жезла, вернулись на свои места, точно не исчезали вовсе.

— Нет, вы не… вы не смеете! — закричал мужчина и вскочил со стула, тут же задев за край стола. — Вы жалкие обманщики! Ничтожества! Просто ничтожества! Вы не можете смеяться надо мной! Вы не имеете права оскорблять мой гений!.. Вы… вы…

Он будто захлебнулся. Все поплыло перед его глазами: какие-то усатые морды, похожие на квашеную капусту… жирные пальцы, похожие на сосиски… И с хрипом повалился на стол.

⠀⠀

— Он умрет?

Доктор Моран вздохнул.

— Все мы смертны, мэм, — философически изрек он. И повернулся к посетительнице, чтобы сказать ей что-нибудь утешительное, но, к своему крайнему изумлению, обнаружил, что в кресле никого нет. Повернулся в другую сторону — стул для сиделки тоже был пуст.

— Что за чертовщина? — пробормотал доктор. — Не сам же с собой я разговариваю. Это все от переутомления.

Он достал из кармана большой клетчатый платок, вытер лоб и тут увидел женщину. Она стояла у окна, сложив руки на груди, и пристально смотрела на доктора. Высокая и очень худая, почти изможденная. Вероятно, подумал доктор, страдает каким-нибудь неизлечимым недугом. Однако уже в следующее мгновение забыл об этом — он был просто потрясен величественной осанкой и красотой этой женщины. Широкий бледный лоб, слегка выпуклый на висках, окруженный густыми иссиня-черными волосами, но главное, глаза — огромные, подернутые влажной поволокой, подобной ночному туману над тусклой гладью озера.

Минуту (а может быть, целую вечность) доктор глядел в эти глаза, чувствуя, как неотвратимо подпадает под их губительное месмерическое влияние. Но в конце концов чувство долга взяло верх: он справился с наваждением и решительно шагнул к женщине:

— Кто вы? Я же запретил пускать к больному кого бы то ни было!

Странная посетительница не ответила. Вынув из складки дорожного платья изящный флакон фиолетового стекла, она мягкой, бесшумной поступью приблизилась к столу, на котором стоял наполненный стакан, и уронила в воду три или четыре большие рубиновые капли.

— Дайте ему, когда он очнется, — произнесла она низким грудным голосом. И, обойдя остолбеневшего доктора, вышла из комнаты.

Дверь затворилась, но уже через мгновение сюда спокойно вошла Мэри, жена доктора. Доктор Моран ни на секунду не сомневался, что в коридоре она никого не встретила.

— Ну как он, дорогой? — спросила Мэри, направляясь к постели.

Она взяла со стола стакан с водой, чтобы дать больному лекарство.

Доктор протянул к ней руку, желая остановить, но было уже поздно: Мэри приподняла голову больному и влила сквозь его запекшиеся губы воду с растворенными в ней рубиновыми каплями.