Дело оказалось совсем не таким простым. Первый же удар молотка пришелся не по зубилу, а по большому пальцу. Боль была дикая, палец тут же почернел и распух, но крик, рвавшийся наружу, пришлось сдержать, чтобы не потревожить Галатею.

Он попробовал бить поточнее и не так сильно, однако работа шла с трудом. То зубило соскальзывало, то мраморная крошка брызгала прямо в лицо, да и молоток периодически вспоминал про пальцы. Короче говоря, к концу первого дня начинающий скульптор продвинулся не очень далеко.

Мало успехов принес и следующий день. Пигмалион со злостью свернул свиток, еле-еле сдерживаясь, чтобы не скомкать его: глыба все еще даже отдаленно не напоминала человеческую фигуру, и о том, чтобы сверяться с рисунком, думать было еще рановато. А ведь, принимаясь за работу, он не забыл как следует помолиться Венере, которая помогла ему оживить Галатею, а также Аполлону — покровителю искусств. И только к середине третьего дня осенило — нужно помолиться еще и Диане, которая, как известно, принимает роды.

И точно: стоило только вознести новую молитву, как зубило начало вгрызаться в толщу камня. Пигмалиону оставалось лишь направлять его легкими и точными движениями молотка.

Нет, конечно, все шло не само собой. И прежде чем мраморная глыба стала обретать некоторые человеческие черты, прошло не меньше месяца. За это время Пигмалион не однажды думал отказаться от этой непосильной работы, но каждый раз его останавливал ободряющий взгляд Галатеи.

В общем, с помощью богов, и в первую очередь, видимо, все-таки Венеры, наступил день, когда скульптура была закончена. Оставалось последнее: помолить об оживлении. Для этого торжественного действия Пигмалион пригласил Антония, чтобы тот был уверен в честности скульптора. А то решит еще, что Пигмалион нашел для него какую-нибудь гетеру.

Сосед не заставил себя ждать. Пигмалион провел его на задний двор, где, словно неоткрытый памятник, возвышалась скульптура, покрытая белой материей. Антоний бросился было к ней, но Пигмалион сдержал его и сам медленно и церемонно снял покрывало.

Теперь — главное. Подойдя к своему творению, скульптор начал молитву. Да, и переволновался же он! Ему все казалось, что на сей раз он молится не так искренне и горячо, как тогда, когда просил богов оживить Галатею. Он подозревал себя в эгоизме — вдруг окажется неспособным сделать что-то для ближнего? Ведь не только из-за денег он взялся за эту работу!

Как и в прошлый раз, молитва закончилось тем, что, перебрав все подходящие слова, Пигмалион резко выбросил руки вперед и обхватил свое творение. И не меньшая, чем тогда, волна восторга окатила его, когда руки статуи, за мгновение до этого неживые, страстно ответили ему. Да-да, новорожденная начала было обнимать своего творца, но тут ее взгляд скользнул в сторону.

— Милый! — сорвалось с ее уст. — Как же я рада тебя видеть! — С этими словами она резко отпрянула от Пигмалиона и бросилась в объятия Антония.

Пигмалион не смог заставить себя отвернуться от целующейся пары. Его душа ликовала: получилось! Он не только смог упросить богов вдохнуть жизнь в свое творение. Созданная им женщина получилась именно такой, какая требовалась: ведь она и Антоний полюбили друг друга с первого же взгляда!

Счастливец подхватил свою возлюбленную на руки и поспешил домой. Но тут вспомнил о Пигмалионе и остановился.

— Извини, сосед, — произнес он, повернувшись боком, на котором висел кошелек. — Возьми сам. А то я свою ношу отпустить не могу.

Весь последующий месяц Пигмалион с Галатеей провели в пиршествах. Сначала отмечали крупный заработок, потом гуляли на свадьбе у Антония и, наконец, праздновали рождение сына. Мальчишка оказался крепким, бойким — настоящим. Это было последним, окончательным доказательством того, что Галатея обрела все качества земной женщины.

Однако не успели отгреметь пирушки, не успели молодые родители толком нарадоваться своему счастью, как снова заявился сосед. Но на сей раз не Антоний, а Марк, Он начал без всяких предисловий:

— Послушай, Пигмалион. Слух о твоих чудесах на всю округу идет. Антоний уж так заливается!.. И вот, у меня тоже к тебе просьба. Сам-то я старик. Но есть у меня племянник. Живет на севере. Приехал погостить — и ну жаловаться. Сохну, говорит, без любви. Всё гетеры да гетеры. Хочу, говорит, по-настоящему.

Еще раньше, чем он кончил свою речь, Пигмалион понял, что опять не отвертеться. И молча протянул руку за пергаментом…

С тех пор пошло-поехало. Стоило только исполнить один заказ, как тут же сваливался другой. Сперва приходили соседи, потом — жители города, а вскоре начали появляться и гости из всех провинций.

Целыми днями Пигмалион торчал в мастерской, вернее, на заднем дворе своего дома. Чтобы побыть с семьей, времени почти не оставалось, только по вечерам. Впрочем, что касается воспитания чада, то Галатея сама вырабатывала у сына все нужные будущим защитникам Рима навыки. И Пигмалиону оставалось только обучить наследника мастерству скульптора.

Да-да, мастерство. Оно крепчало с каждой новой работой, однако превращение очередной скульптуры в женщину все-таки оставалось для Пигмалиона загадкой. И всякий раз, как это было впервые, он волновался, что не сможет дать другим то, что когда-то получил сам.

Шло время, и однажды — как само собой разумеющееся — Пигмалион принял тот факт, что ни он, ни его семья не стареют. Видимо, столь частое и плодотворное общение с богами не могло не отразиться на нем. И удивлялся он только тому, что, несмотря на такое чудо, люди не бросают на него завистливых взглядов.

Века проходили за веками, Римскую империю сменила мозаика мелких княжеств, а из нее, в свою очередь, однажды вылепилось единое королевство, занявшее весь полуостров.

Менялись костюмы, оружие, обычаи, общественный строй, летосчисление. Народ даже перестал верить в тех богов, которые помогали Пигмалиону. Но людям по-прежнему хотелось идеальной любви. Казалось, что в жизни скульптора и его горячо любимой семьи никогда не наступят перемены.

Следует сказать, что за прожитые века Пигмалион успел скопить приличный капиталец. Поэтому не сразу заметил, что к концу второго тысячелетия число заказов становится все меньше и меньше. Когда же он наконец обратил на это внимание, то решил, что это временная трудность: ведь бывали же неурожайные для него годы и прежде, во время разных войн и неурядиц. Как-нибудь все снова утрясется, говорил он себе.

Но вот прошло еще несколько лет, и поток клиентов иссяк вовсе. На семейный бюджет это пока еще не влияло, но из-за творческого застоя Пигмалион чувствовал себя не в своей тарелке.

Он принялся выяснять причину, но это оказалось не так-то просто. Теперь о его услугах успели порядком подзабыть, а некоторые стали поглядывать на него как на сумасшедшего. Да, были же когда-то времена, когда именно к нему приезжали заказчики со всей Италии!

И вот как-то раз Пигмалион вернулся домой крайне расстроенным.

— Знаешь, дорогая, — произнес он с порога, даже не успев снять плаща, — сегодня я был в погребке у Марио. Встретил старых знакомцев. Разговорились. И мне наконец-то удалось узнать, в чем дело. Так вот: у меня есть конкурент! — Переведя дыхание, он обнял жену, как делал всегда после возвращения домой, и затем гневно продолжил: — Конкурент! Это после стольких-то веков! И кто! Какой-то презренный плотник по имени Карло!

— Но, милый! — Галатея попыталась утешить супруга. — Ты ведь куда опытнее его. Ничье мастерство не сравнится с твоим!

— Ах нет! Я чувствую, мне не выдержать борьбы. Видишь ли, мало того, что он пользуется куда более дешевым материалом — деревом. Этот Карло делает еще и обходный маневр. Он создает не жену, а ребенка. Не жену, а ребенка, сразу, понимаешь? Вот все богатеи теперь и кинулись к нему. Ведь это такая экономия: получить наследника — сразу же! — не тратясь при этом на его мать.

Он помолчал немного, затем вновь, в бессчетный уже раз за долгие века, оглядел свою прекрасную Галатею и добавил с грустью: