Иногда мама просила принести что-нибудь из кладовки, и он радостно бежал туда, потому что без дела заходить в кладовку не дозволялось. Там стоял толстый мешок с картошкой, в ящике хранилась пересыпанная желтым песком морковь, на гвозде висела сетка с луком и другая, поменьше, с чесноком. На полках и прямо на полу еще много чего было: коробки с мылом и стиральным порошком, веник и тряпка, еще что-то для уборки — все вещи нужные. А в самом углу лежало с десяток поленьев и тяжелый, слегка поржавевший топор. Они остались с тех незапамятных времен, когда в квартире было печное отопление. Печь и плита сохранились до сих пор, но их никто не топил.
Мама любила вспоминать, как однажды он, совсем еще малыш, влез в кладовку, ухватил топор и принялся рубить дрова, а в результате чуть не тяпнул себе по ноге. Потому в кладовку ему не разрешали ходить просто так, хотя он уже давно ничего такого себе не позволял…
После обеда снова мылась посуда, потом мама драила полы, потому что не управилась с ними утром, или купала в ванной сына, чтобы он тоже не зарос грязью, или принималась гладить белье. Наблюдать, как мама гладит простыни и майки, было очень интересно. Тяжелый утюг порхал в ее руках, словно сам по себе, и куча белья на диване быстро превращалась в несколько ровных, горячо пахнущих стопок. В этом действе явно скрывалась какая-то тайна, которой он не мог постичь, но готов был не отрываясь наблюдать за плаванием утюга по белому морю пододеяльников.
Когда часы на стене отзванивали приход вечера, они с мамой ужинали и долго пили чай с вареньем. А потом мама опять мыла посуду, а перед сном читала сыну книжки. Вскоре он засыпал, а мама оставалась еще почитать, но уже не сказки, а свои толстые книги с маленькими и трудными буквами.
Так время и шло, заполненное по преимуществу мытьем посуды.
⠀⠀
Иногда после обеда мама затевала стирку. Ванна наполнялась мокрым бельем, запах мыла и порошка вырывался в прихожую. Мама колдовала над тазом, красная и распаренная, а он на это время прятался в своей комнате, но играми не увлекался, прислушиваясь, чтобы не пропустить самого главного. Вот хлопнула дверь, жестяным звуком брякнул таз. Пора!
Вот мама снимает с гвоздика связку больших ключей, отпирает одним из них дверь, берет таз с выкрученным бельем и отправляется на чердак развешивать белье на туго натянутых веревках.
На чердачной площадке было две одинаковые двери. Мама отпирала одну из них, входила туда и начинала развешивать выстиранное. А он отправлялся в манящее и загадочное путешествие.
Чердак наполняли удивительные и редкостные вещи: увязанные пачки старых журналов, сломанный велосипед с восьмеркой переднего колеса, трюмо с расколотым зеркалом, примус, высохший до зеленой патины, но все же пахнущий москательной лавкой, патефон с торчащей из-под диска пружиной, но зато с полной коробочкой запасных иголок. Великим счастьем было перебирать эти сокровища, но он ни разу ничего не взял и не унес вниз. Все это принадлежало чердаку.
Чердак делился на два помещения, и большинство барахла было стащено в дальнюю часть. Мама туда не заходила, лишь кричала сыну, чтобы он там не подымал пыль, а то ей придется все перестирывать.
Один раз он спросил, куда ведет вторая чердачная дверь.
— А туда же и ведет, — ответила мама, — в твою барахолку. Просто с той стороны дверь завалена. А то можно было бы и открыть. Видишь, на связке три ключа: один от квартиры и два от чердака.
Выходит, что и чердак у них тоже был смежно-изолированным.
⠀⠀
К тому времени он уже подрос и сам читал по вечерам книги: про индейцев, мушкетеров и собаку Баскервилей. А днем помогал маме, потому что она стала быстро уставать и не успевала одна переделать все дела. Постепенно в его ведение перешли тряпка для пыли и шумливый пылесос, затем — мытье посуды и, наконец, — стирка. Только готовить обеды и гладить белье мама продолжала сама, хотя он давно уже умел сварить харчо, состряпать макаронную запеканку и густой кисель, который вкуснее всего есть ложкой. Гладить тоже научился и прекрасно справлялся со всеми делами, когда мама прихварывала.
Казалось, такой жизни не будет конца, но однажды мама неожиданно выключила утюг, оставила на доске недоглаженную сорочку и, держась рукой за стену, ушла в свою комнату, легла на неразобранную кровать, прямо на покрывало, закрыла глаза и больше уже не двигалась…
Оставшись один, он не стал ничего менять в маминой комнате, он вообще перестал заходить туда, словно мама еще лежала там, на неразобранной кровати, и, закрыв глаза, отдыхала от бесконечной работы…
В остальном его жизнь протекала по прочно установленному распорядку. Он просыпался, готовил завтрак, мыл посуду, занимался уборкой, приносил из кладовки продукты, варил обед, мыл посуду, стирал, гладил или устраивал генеральную чистку квартиры, разогревал ужин, мыл посуду, немного читал перед сном и ложился в постель. По утрам пил какао, за ужином — чай с облепиховым вареньем. Мамины книги остались запертыми в ее комнате, а он, как и прежде, читал про индейцев, мушкетеров и похитителей бриллиантов.
Отправляясь после стирки на чердак, он уже не заходил в его дальнюю часть — былые сокровища потеряли привлекательность, да и не было времени копаться в изломанной рухляди.
Зато все чаще случалось, что вечером он не мог сразу заснуть и, лежа под одеялом, вспоминал или просто думал о чем-нибудь. В тот раз среди прочих необязательных воспоминаний припомнилось почему-то, как давным-давно он нашел на чердаке фотографический портрет с расколотым стеклом и треснувшей рамкой. С фотографии улыбалась незнакомая женщина. Он притащил портрет маме и спросил, кто это, но мама лишь пожала плечами, продолжая встряхивать наволочки и развешивать их на веревках. Тогда он не получил ответа, а в следующий раз портрет куда-то запропастился, и вскоре он забыл о нем. И вот теперь незнакомка вновь взглянула на него из темноты, дразня воображение неразгаданной тайной.
Ему не спалось, и, подчиняясь таинству этого взгляда, он покинул нагретую кровать, натянул брюки, снял с гвоздика связку ключей и поднялся наверх. Пыльные лампы осветили чердак. В дальней камере, где так давно никого не было, все оставалось без изменений, даже пыли не прибавилось, хотя ее никто не стирал мокрой тряпкой.
Удивляясь самому себя, он начал искать тот самый портрет с треснувшей рамкой. Переложил пачки журналов, сдвинул патефон и вихляющий единственным колесом велосипед, заглянул в ящик трюмо, где, как встарь, валялись пустые аптечные пузырьки. Фотографии не было. Он отодвинул трюмо, переставил прислоненный к стене драный пружинный матрац. Остановился, в недоумении потер ладонью лоб. Портрета не было и здесь, но уже не это заботило его. Его поразило иное. Он вдруг сообразил, что не видит запертой двери, которая должна выходить сюда.
Он потряс головой, выглянул на площадку, убедился, что с той стороны дверь есть, снова прошел на чердак, где никакой двери не было. Может быть, здесь она просто заложена кирпичом? Нет, вся стена одинаково старая — никаких следов новой кладки.
Он вернулся на площадку и с робостью приблизился к запертой двери. Связка ключей оттягивала руку. Приложил ладонь к замочной скважине. Через узкое отверстие тянуло сквозняком. Он выбрал ключ, тот, которым не пользовался никогда в жизни, зажал его в кулаке, понимая, что так и не осмелится вставить его в скважину. Замер, прислушиваясь. По ту сторону двери что-то было. А быть может, не что-то, а кто-то. Слишком уж тихо было там. Такой тишины не бывает, где ничего нет. Безусловная, ждущая, недобрая тишина.
Он подумал, как хорошо спать, не зная ни о чем. Теперь та, прежняя, жизнь не вернется. Он не сможет забыть о сквознячке в замочной скважине. А оно, ждущее там, будет знать, что он помнит о нем.
Неужели ему придется отворить эту дверь? Вон она какая: тяжелая, обитая кровельным железом, крашенная коричневой половой краской. Знал бы, чем дело закончится, ни за что не пошел бы искать старую фотографию. И зачем она ему понадобилась? Или хотя бы топор захватил — все уверенней чувствовал бы себя.
