Теперь, когда миновала всякая опасность, Колчак был даже доволен случившимся. Прежде скрытые враги обнаружили себя, и он мог уничтожить их. Они разоблачили себя и ничем не повредили ему — верховному правителю. Двадцать убитых казаков была очень дешевая плата за двести пятьдесят опасных большевиков-повстанцев.

«Их восстание даже помогло мне, — думал Колчак. — Я сумел подавить его решительно и быстро. Это поднимет мой престиж… Сейчас Лебедев доложит мистеру Гаррису, Гаррис сообщит в Вашингтон… Куломзино окружено… Военно-полевой суд действует… Тюрьма разбежалась… Это хорошо, что они ушли из тюрьмы, теперь с ними нечего церемониться… Город на осадном положении, и военно-полевой суд действует… На подавление мятежа посланы добровольцы казаки атамана Красильникова… Лебедев прекрасно понял, что нужно делать… Лебедев и Красильников — на них можно положиться…»

Сейчас, оставшись один в своем кабинете, наедине с самим собой, Колчак дал волю своей ненависти и строил планы мщения всем своим врагам. А врагов было много: весь непокорный народ и большевики, поднявшие народ на борьбу, — партизаны в деревне, рабочие в городах. И с каждым днем этих врагов становилось все больше и больше. Он их боялся. И чем сильнее боялся, тем сильней ненавидел. Он не отличал своих политических противников от личных врагов — все в его сознании были его личными врагами и всех он ненавидел с одинаковой силой и со страстным желанием отмщения. Он хотел их гибели, сколько бы их ни было, и не только гибели, нет… В оскорбленном тщеславии он хотел их мучений.

Занятый своими мыслями о мщении, Колчак смотрел в окно за Иртыш, в ту сторону, где было окруженное казаками Куломзино.

Там белым дымом клубился густой, непроницаемый для глаз туман.

Погода все больше хмурилась. Начинало снежить. Гонимые ветром крупные снежинки сливались в косые нити, затягивая все сплошной завесой. Неразличимы становились и Иртыш, и его берега, и расстилающаяся за ним равнина — все сливалось в частом мелькании белых тяжелых хлопьев.

Британский часовой у подъезда стоял неподвижным белым истуканом.

Василий Нагих поселился в домике каторжной вдовы.

Остатки денег, данных ему теткой Марфой в ночь отъезда из Ершова, и деньги, вырученные от продажи лодки на Стрелке, он отдал старой Василисе и просил прохарчить его неделю-другую, пока он не оглядится в новом городе и не найдет себе какую-нибудь работу.

Василиса взяла деньги молча, не считая, и даже не обусловила срока, на который принимает Василия к себе квартирантом.

Затянувшееся осеннее ненастье сменилось снегопадом. Снег повалил с того самого утра, когда Нагих после тревожной ночи, проведенной около заводской площади, простился с Натальей, взяв с нее слово, что она, как только разузнает что-нибудь о брате, сейчас же снова придет в домик Василисы Петровны.

Однако миновало три дня, а Наталья все не появлялась. Это начинало беспокоить Василия. Он старался как можно реже отлучаться из дома, то и дело подходил к окну и нетерпеливо поглядывал в кривой переулок, затянутый частой сетью падающего снега.

Словно наверстывая время, упущенное за долгую осень, снег валил такими большими и пушистыми хлопьями, а серые облака так низко спустились к кровлям домов, что Василисе, занятой шитьем, еще задолго до сумерек пришлось зажечь лампу.

Василиса сидела у своего рабочего трехногого столика, склонившись над сметанной рубахой, и, делая шов, неторопливым размеренным движением руки пронизывала иглой суровый холст.

Привыкнув к одиночеству, старая Василиса, казалось, даже не замечала своего квартиранта и не только не говорила с ним, но и не глядела на него. Она безмолвно часами сидела за работой, и в неярком зимнем свете лицо ее, испещренное коричневыми следами морщин, казалось темным, губы были плотно сжаты, а веки опущены, будто она дремала, не выпуская иглы, и в полусне продолжала шить.

Нагих подошел к окну и стал глядеть в переулок — там лежал путь к дому Натальи.

Снег все падал и падал. Он покрыл улицу сплошь и сделал неприметными даже глубокие колеи на бугристой дороге, опушил заборы и ветви деревьев. Все кругом стало рыхлым, белым и безмолвным. Рокот завода и тот теперь доносился тише, будто и он был приглушен тяжелым и плотным слоем снега.

Настроение у Нагих было скверное и тревожное. За три дня, проведенных в Екатеринбурге, за три дня разведки и в городе и в поселке, он не нашел ни работы, ни людей, которые бы помогли ему найти ее.

Он успел побывать везде: и у заводских ворот, во время обеденных перерывов, и на вокзалах, и в поселковой лавке, и в чайной, и просто побродить по улицам, останавливаясь в длинных очередях за мукой или картошкой, чтобы послушать, о чем говорили люди. Он побывал даже на бирже труда и потолкался среди ожидающих работы.

Он жадно прислушивался к тому, о чем говорили люди, вглядывался в их лица, стараясь понять, кто они, и сам осторожно начинал разговор о заводе или о возможности подыскать какую-нибудь работу.

И везде он видел лица, отмеченные обшей печатью нищеты и озабоченности, везде слышал одни и те же разговоры о дороговизне, о надвигающейся зиме, которую «кто его знает, удастся ли пережить».

Женщины жаловались на растущие цены, мужчины — на упавший заработок. На всех заводах, которые снова перешли в руки старых хозяев — горнопромышленников, понизили тарифные ставки и поденщину заменили сдельщиной. Заработок рабочего сократился втрое, а цены втрое поднялись. Вся торговля перешла в руки купцов-спекулянтов, и кооперативы пустовали.

— Оно бы сдельщина и ничего, коли бы нормы пониже да ставки повыше, — говорил Василию старый рабочий листопрокатчик, разговорившийся с ним на бирже труда. — К тому же простои — то топлива нет, то железная дорога сырья не предоставила… Простои никто не оплачивает, они в сдельщину не входят. Вот и маемся. Четверть нормы не выработаешь, а день проканителился. К тому же подсобники. Набрали малолеток да женщин — платить им дешевле. Четыре целковых платят за полный рабочий день — как раз на три фунта хлеба без приварка, а у каждого семья. С таких харчей их к девятому часу работы самих на ногах качает, хоть под руки води…

— Почему же не протестуете? — осторожно спросил Василий.

— Пробовали. Забастовку было затеяли, да военные власти вмешались, известно, с хозяевами у них одна рука. Объявили завод на военном положении — восьмерых арестовали, а секретаря нашего союза металлистов повесили… Будто за агитацию…

— А вы что? Рабочие-то что? — насторожившись спросил Василий.

— Что? — листопрокатчик подозрительно взглянул на него из-под опущенных бровей и, одумавшись, сказал: — А ничего… Ну, пойду я. Стой не стой, однако сегодня ничего не выстоишь…

Он быстро пошел к выходу, стараясь затеряться в толпе, но в дверях обернулся и украдкой посмотрел, не идет ли Василий за ним следом.

«Остерегается», — подумал тогда Нагих и остался на месте.

«Нет, так по городу ходить, много не выходишь, — думал теперь он. — Так на своих скоро не натакаешься. Если бы Пашка был на свободе… На работу бы поступить, на завод, с людьми познакомиться, приглядеться… Есть же на заводах наши, неправда, есть… Но как их найти?»

Ему захотелось поговорить с Василисой, расспросить, не узнала ли она чего нового о Павле Берестневе, не знает ли на заводе кого-нибудь из надежных людей.

Он негромко кашлянул в руку и сказал:

— Так они и жили, что ни день, все хуже…

Старая Василиса промолчала и даже не подняла головы.

«Молчит, — подумал Василий. — Может быть, тоже остерегается?..»

Он снова повернулся к окну.

Начинало смеркаться. Улица потонула в снегу и полумраке. Неразличимы стали даже ближние дома.

— Если всю ночь так валить будет, утром ваш поселок откапывать придется, — сказал Василий и отошел от окна. — Совсем занесет.

— Не занесет, — сказала Василиса, не поднимая от шитья головы. — Маленько разве снаружи дверь поприпрет, а занести куда там… Не бывало у нас еще такого, чтобы дома снегом заносило.