Даме по имени Ловиза еще не перевалило за тридцать. Она тоже могла похвастаться золотистой шевелюрой, вот только ее кожа, щедро усыпанная веснушками и пигментными пятнами, выдавала изрядную обветренность. Впрочем, этот изъян с лихвой перекрывался невероятно теплой, лучезарной улыбкой, мгновенно располагающей к себе.

Услышав вопрос юной аристократки, Ловиза охотно пустилась в разъяснения:

— Наш черновой план таков: пока мы не станем пороть горячку с расширением, сосредоточив все силы исключительно на Баклунде. Мы намерены плотно взяться за публичные начальные, воскресные и вечерние школы. Будем раструбливать о фонде на каждом углу, донося благую весть до всех учеников, дабы каждый нуждающийся смог подать нам прошение.

— Едва бумаги лягут нам на стол, мы тотчас же отрядим людей для самой дотошной проверки. И речь не только о банальной сверке казенных справок в муниципалитете — нам предстоит лично выезжать в трущобы, чтобы воочию удостовериться в бедственном положении соискателей.

— И уж если проверка пройдена, фонд незамедлительно выделит стипендию, даровав спасительный шанс тем беднякам, что отчаянно жаждут вырваться со дна с помощью знаний…

Не успела Ловиза договорить, как в их беседу деликатно вклинился глубокий, поистине магнетический мужской баритон:

— Осмелюсь предложить пару идей.

— Во-первых, нам кровь из носу необходимо разослать агитаторов по воскресным, вечерним и начальным школам прямо сегодня. Июнь — горячая экзаменационная пора, переломный момент для поступления в заведения рангом повыше. Будем медлить — и целая прорва толковых, но нищих ребят банально опустит руки, не найдя ни пенни на взносы. А когда до них долетят слухи о нашем фонде, поезд уже уйдет. Потерять целый год для них — непозволительная роскошь, и этот спасительный шанс перекроить судьбу растает как дым.

— Спору нет, наша миссия может показаться сугубо рутинной, однако она вершит судьбы сотен и тысяч детей. А посему медлить нельзя. Каждая секунда промедления сродни преступлению.

Голос принадлежал не кому иному, как Дуэйну Дантесу. Юноша, только-только поднявшийся в комнату отдыха, изложил свои соображения с предельной серьезностью, пускай и сохраняя на лице располагающую, теплую мягкость.

«И впрямь, июнь — время экзаменов. Неважно, метят ли они в грамматические школы, чтобы пробить дорогу в университет, или же штурмуют технические училища ради ремесла — это самый критический этап. Упустишь вступительные сейчас — придется куковать до следующего лета… Матерь божья, а у меня это совершенно вылетело из головы. Похоже, леди Ловиза вкупе с остальными организаторами тоже напрочь упустили этот нюанс… Надо же, мистер Дуэйн Дантес умудрился подметить такую тонкость. Он печется о тех самых детях, чьи мечты прямо сейчас трещат по швам и готовы рухнуть в бездну… Неужто за его суровым фасадом кроется столь трепетное, милосердное сердце?» Одри внезапно поймала себя на мысли, что ее представления о Дуэйне Дантесе — и, как следствие, о Германе Воробье — претерпели радикальный сдвиг.

Это было кристально ясное откровение, только что снизошедшее на истинного «Зрителя».

«Безжалостный, ледяной палач и отбитый на всю голову авантюрист на поверку оказался обладателем нежной души? Какая досада, что во всех тех агентурных сводках о Германе Воробье, что долетали до моих ушей, живописуется лишь его первобытное безумие. Ни единой зацепки, подтверждающей эту догадку…» — изящно моргнув, Одри обратилась во внимание, вслушиваясь в дальнейшую тираду Дуэйна Дантеса.

— Второй нюанс. Жалуемые нами стипендии куда благоразумнее будет переводить на именные банковские счета. Когда придет срок вносить плату за обучение, студенты должны являться к нам с казенными бумагами и выправлять документы на снятие средств. Для копеечных же трат — на еду да койку — можно обойтись без лишней бюрократии: выдавать им на руки фиксированную, скромную сумму раз в неделю или месяц. Этот барьер жизненно необходим, чтобы их же собственная родня — отцы, братья, матери — не пустила эти деньги по ветру. Для любой нищей семьи внезапно свалившаяся куча золота — это дьявольский, непреодолимый соблазн. И по той же самой причине на один счет должно приходиться строго одно лицо, а любые операции по снятию обязуют личное присутствие. Лишь так мы убережем этих бедолаг от вечного искушения алчностью.

На этой ноте Клейн приложил руку к груди и, учтиво обратившись к Одри и Ловизе, произнес:

— Мои глубочайшие извинения. Покорнейше прошу простить, что столь бесцеремонно вторгся в вашу беседу.

Одри ответила мягкой, благосклонной улыбкой:

— Мистер Дантес, ваши доводы воистину блестящи. Они красноречиво указали мне на зияющие бреши в моем собственном понимании ситуации.

— Загвоздка лишь в том, что сотрясать воздух перед нами совершенно бессмысленно. Я ведь сама только-только внимала разъяснениям леди Ловизы.

Ловиза, поддержав шутку, с улыбкой добавила:

— Истинно так. С этими проповедями вам надлежит выступать чуть позже, на первом же заседании попечительского совета.

«Да я же специально приперся, чтобы загодя взять мисс Одри в оборот! Заручившись поддержкой „Справедливости“, я железобетонно гарантирую, что в совете мои идеи пролетят без сучка без задоринки. А иначе эти бюрократы мигом найдут тысячу и одну отговорку, чтобы утопить всё в волоките или перекроить план — мол, рабочих рук не хватает и всё такое…» — Клейн мгновенно нацепил маску внезапного, горького раскаяния. Слегка потирая ладони, он сокрушенно выдохнул:

— Видать, я слишком уж болезненно пекусь об этом деле. Стоит лишь ухватиться за мысль, как меня так и подмывает немедленно претворить её в жизнь. Даже про всякие рамки приличий напрочь запамятовал.

«А вот тут мистер Дуэйн Дантес откровенно переигрывает… И ведь он стопроцентно осознает, что мой взор ему не обмануть. Хм, выходит, он целенаправленно нагрянул сюда, дабы столь изящно, не оставляя следов, скормить мне эти две идеи и заручиться моей протекцией?» Одри молниеносно считала замысел собеседника, и улыбка на ее губах расцвела еще шире, источая абсолютную, неподдельную чистоту.

И пускай она и без этих кулуарных «реверансов» со стороны господина «Мира» несомненно подставила бы плечо соратнику по Клубу Таро, этот предварительный, тайный сговор грел ей душу. Ведь подобным жестом суровый авантюрист ясно давал понять: он расценивает её как равного, полноправного партнера.

Благополучно «отпустив грехи» за дерзость Дуэйна Дантеса и проводив взглядом его фигуру, устремившуюся к длинному столу с напитками и выпечкой, Одри вновь повернулась к Ловизе:

— Стало быть, моя вотчина — это сбор пожертвований на всевозможных раутах вкупе с наведением мостов в правительстве и парламенте?

— Для дамы вашего полета это сущие пустяки, — с обезоруживающей откровенностью отозвалась Ловиза.

Собственно, именно в этом и крылась истинная причина, отчего благотворительный аппарат Церкви не просто не противился, а спал и видел юную Одри Холл в своих рядах.

Одри в глубокой задумчивости кивнула и спросила:

— А если у меня выдастся свободная минутка, дозволено ли мне будет лично поучаствовать в агитации по школам или в той самой проверке просителей?

Изначально Ловиза категорически не желала давать добро на подобную авантюру, до смерти боясь, что грязные трущобы — отнюдь не место для изнеженной аристократки. Однако, утонув в кристально чистой зелени девичьих глаз и физически ощутив этот пробирающий до мурашек, искренний порыв, женщина внезапно дрогнула. Ей показалось сущим кощунством рубить на корню столь светлое милосердие и возводить глухую стену между этой чистотой и суровой изнанкой реального мира.

«Если леди Одри, воочию узрев всю гниль и неприглядную боль низов, не утратит тяги подставлять плечо страждущим — проку от нее будет в сотню раз больше. Глядишь, эти небожители в парламенте перестанут стряпать свои оторванные от реальности законы…» — молниеносно подыскав для себя железобетонное оправдание, Ловиза со вздохом улыбнулась: