Мы с Онегом немного поболтали, и я не удержался, озвучив свои сомнения на его счет. На что он лишь коротко бросил, что просто тоскует по родине.

Загвоздка крылась в том, что он был коренным уроженцем Сент-Милона и за всю свою жизнь ни разу не покидал пределов города.

Онег не стал отвечать с ходу. Он вновь приложился к костяной флейте, поиграв еще пару минут, и лишь затем обронил: он тоскует по истинному истоку гигантской крови — тому самому Двору Короля Гигантов из седых легенд.

Он поведал мне, что и ему самому, и сородичам из его клана то и дело снятся диковинные сны. Они видят пронзающие небеса горные пики, опирающиеся на них исполинские крепостные стены, и дворцы вкупе с высоченными башнями, навеки застывшие в багровых лучах сумерек. Этот пейзаж до боли напоминает Исполинский Дворец Сумерек, вот только превосходит его в своей немыслимой, фантастической грандиозности, источая куда больше эпического величия и подлинного чуда.

Им не нужны были чужие подсказки. Онег и его соплеменники были железобетонно уверены: в этих грезах им является сам Двор Короля Гигантов.

Под занавес нашей беседы Онег неспешно, тяжело поднялся на ноги. Поблагодарив за то, что я выслушал его излияния, он твердо заявил: настала пора покинуть Фейсак и отправиться на поиски Двора Короля Гигантов. Найти свою подлинную, духовную родину.

Он свято верил, что где-то там, на самых крайних, восточных рубежах моря Соня, сокрыт тайный тракт, ведущий в обитель исполинов.

Напоследок он изрек: пусть минули целые тысячелетия, гиганты ни на секунду не забывали о своем доме. И теперь пробил его час ступить на путь пращуров. На этой тропе нет привалов — он либо дойдет до конца, либо сгинет без следа.

Он вновь поднес к губам костяную флейту и под аккомпанемент этого протяжного, пропитанного первобытной печалью мотива медленно растворился вдали.

Родина…'

«Родина…» Дочитав до этих строк, Клейн впервые в жизни почувствовал, как его собственная душа зазвенела в абсолютном, стопроцентном унисоне с переживаниями императора.

И пускай под занавес Рассел вывел лишь одно-единственное короткое слово, так и не излив на бумагу всю глубину своих терзаний, Клейн кристально ясно, до мельчайших нюансов постиг бурю эмоций, бушевавшую в груди земляка в тот миг. Ведь и он сам, и великий император — в точности как тот фейсакец Онег — лелеяли в сердце свой собственный, недосягаемый духовный приют. Свою истинную родину.

Беззвучно, с горькой тоской вздохнув, Клейн перелистнул на вторую страницу дневника:

'Десятое января. Нанес визит на остров Суня.

В народе эти земли величают Островом Древних Эльфов, и они буквально кишмя кишат эльфийскими руинами вкупе с отголосками их былых традиций.

В первый же день я едва не выпал в осадок. Кто бы мог подумать, что эльфы умеют стряпать «кровяную колбасу», обожают уплетать животные потроха да еще и виртуозно жонглируют специями⁈

Да они даже палочки для еды изобрели!

А если приплюсовать сюда их образы с древних фресок… Если вынести за скобки горстку синеволосых уникумов, то львиная доля по строению лиц, цвету волос и разрезу глаз пугающе смахивает на земных азиатов. Уж не мои ли это земляки часом?'

«В точку. Помнится, в свое время у меня тоже закрадывались подобные дикие подозрения. Впрочем, раскинув мозгами, я понял: перетащить в этот мир целую ораву переселенцев, чтобы они расплодились до масштабов отдельной расы — затея из разряда фантастики. Наверняка я просто накрутил себя… С какой стати привычкам, кулинарным изыскам и утвари, прижившимся на Земле, быть под абсолютным запретом в здешних краях?..» Клейн, сгорая от неподдельного интереса, жадно пробежался глазами по следующим строкам, желая выяснить, стал ли Рассел рыть землю носом в поисках разгадки:

'Тринадцатое января. Последние дни мотался как белка в колесе, скупая местные реликвии, древние манускрипты и собирая фольклор. Из-за этой суеты напрочь забросил дневник.

И пусть львиную долю артефактов уже давным-давно прибрали к рукам великие Церкви, мне всё же удалось наложить лапы на парочку стоящих диковинок.

Местные байки в один голос трубят, что именно Король Эльфов Сонясолем ввел в обиход палочки для еды и придумал пускать на деликатесы потроха да кровь животных. Легенды пестрят историями о том, как этот древний бог мастерски разбирался в приправах. Предания гласят, что Он — прародитель, самый первый эльф, который в силу неких туманных причин увел свой народ с полумифического Западного континента, обосновавшись здесь, на Севере.

Неужто именно Он и есть мой истинный земляк, самый первый переселенец?

А после взял и наплодил целую расу? Древним богам море по колено, даже рожать в одиночку умеют?

Хотя, поговаривают, у Него вроде как имелась супруга, тоже эльфийка… М-да… Я погрузился в глубокие раздумья'.

'Шестнадцатое января. Дальнейшие дотошные изыскания доказали: эльфы, судя по всему, не имеют к переселенцам ни малейшего отношения. По крайней мере, они не оставили после себя ни единой закорючки, отдаленно напоминающей китайские иероглифы или английский алфавит.

От зари времен и до самого заката они пользовались исключительно эльфийским наречием, которое не вызвало у меня ни грамма ностальгического узнавания.

Ко всему прочему, до моего грандиозного явления в этот мир здесь и в помине не было тех самых классических изобретений. Да и крылатых фраз великих людей никто не цитировал — попадались лишь схожие по смыслу, но опирающиеся на совершенно иные образы пословицы да басни.

На данный момент ни одна реликвия, ни одна байка так и не подкрепила мою дерзкую теорию. С одной стороны, это вызвало укол досады, но с другой — я с колоссальным облегчением выдохнул. Случись мне нос к носу столкнуться с другим земляком или даже целой оравой переселенцев, я бы банально не знал, как себя вести'.

«Семнадцатое января. Мне приснилась та самая, уже почти стершаяся из памяти родина».

«Так и знал. Император на тот момент благополучно отмел эту гипотезу…» — Клейн вновь перелистнул пергамент, устремив взор на последнюю страницу:

'Второе апреля. До чего же смышленая у меня дочурка! Едва-едва годик не стукнул, а уже лепечет! И пусть в ее арсенале пока лишь парочка слов, я ни на йоту не сомневаюсь: дальше дело пойдет семимильными шагами!

Тут она явно пошла в меня, гены не пропьешь!

Смотрю я на нее со всех ракурсов и ловлю себя на мысли, что она чем-то неуловимо смахивает на меня того, земного. Неужто даже переселение душ способно тащить за собой некую генетическую память? Ха-ха, будем считать, что так оно и есть.

Бернадетт — имя, спору нет, чудесное. Звучит до одури красиво. Но где-то на самом дне души вечно скребется зудящее желание дать ей домашнее, китайское прозвище.

Эх… Жаль, что ей вовек не суждено свидеться со своими подлинными дедушкой и бабушкой…'

'Третье апреля. Нахлынувшая вчера меланхолия едва не лишила меня сна. Какое счастье, что я виртуозно владею искусством медитации.

Впрочем, этот эпизод подкинул мне нешуточный повод для раздумий: а не стоит ли тайком обучить Бернадетт китайскому?

Нет, вздор! Категорически исключено! Вздумай она прочесть мои былые записки и вникнуть в суть — мне, как отцу, останется лишь убиться об стену от позора! В глазах моей девочки её папаша просто обязан оставаться непогрешимым, ослепительным идеалом.

Но с другой стороны, эти иероглифы на страницах дневника — моя последняя, отчаянно тонкая ниточка, связывающая меня с Землей и былым прошлым. И моя дочь просто обязана перенять хотя бы крошечную толику этого наследия'.

'Шестое апреля. Промучившись сомнениями пару дней, я всё же принял соломоново решение. Я вколочу в память Бернадетт два китайских иероглифа, преподнеся их как некие диковинные, сакральные символы. Внушу ей, что это особый, защитный оберег, выкованный лично её отцом, и накажу помнить его до последнего вздоха.

Вникать в их подлинный смысл ей совершенно ни к чему. Достаточно лишь намертво впечатать их в память.