— В последнее время я взял за правило регулярно обивать пороги храма. Внимая мудрым проповедям епископа Электры, я физически ощущаю, как мой разум проходит очищение, а душа сбрасывает свинцовый груз былых грехов. Именно это перерождение и даровало мне силы следовать заветам Богини, неся в этот мир лучи надежды и сострадания.
Святой Энтони утвердительно кивнул:
— Пред ликом Богини паства судится исключительно по меркам добродетели. Сословные предрассудки, равно как и разница полов, здесь не имеют ни малейшего веса.
— Да обретут те, кто прозябает на самом дне, спасительную гавань. Да отступит от них первобытный страх, уступив место вечному покою.
— Хвала Богине.
Клейн и епископ Электра синхронно, привычным жестом очертили на груди четыре точки по часовой стрелке:
— Хвала Богине!
Дождавшись, пока архиепископ переключит свое внимание на прочих гостей, Клейн направился к фуршетному столу, намереваясь промочить пересохшее горло бокалом искрящегося шампанского.
В этот самый миг его цепкий взор выхватил приближающегося джентльмена.
Кожа незнакомца уже тронулась легкой дряблостью, а под жилетом явственно выпирал солидный живот. Впрочем, невооруженным глазом было видно: в годы бурной юности этот мужчина слыл писаным красавцем. Да и сейчас, благодаря смеющимся, бездонно-синим глазам и щегольски подкрученным усам, он источал весьма притягательный, зрелый шарм.
Клейн прекрасно помнил недавние наставления парламентария Махта и безошибочно опознал в нем графа Холла — лорда верхней палаты и влиятельнейшего банкира Королевства.
Разумеется, для самого сыщика куда больший вес имел совершенно иной, негласный титул этого вельможи: отец мисс «Справедливости». Сама Одри неотступной тенью следовала за графом; ее сияющие, полные живого интереса глаза неотрывно изучали Дуэйна Дантеса, предвкушая грядущую светскую беседу двух джентльменов.
Под этим пристальным девичьим взглядом юноша вновь почувствовал легкий, предательский укол неловкости.
«Я кровь из носу обязан удержать фасад Дуэйна Дантеса… Безродный выскочка, отчаянно рвущийся в высший свет, просто обязан выказать толику робости в подобный миг. Да и для прожженного ценителя женской красоты оказаться под прицелом самой ослепительной жемчужины Баклунда — испытание не из легких. Но вместе с тем, он должен бессознательно распушить перья, блеснуть эрудицией и пустить в ход весь свой мужской шарм. А учитывая тот факт, что за его спиной — годы кровавого выживания на Южном континенте и баснословные капиталы, в его осанке неминуемо сквозит затаенная, железобетонная гордость. И как бы ни бушевала душа, внешне он сохранит ледяное достоинство — почтение без малейшего намека на раболепие…» — эти мысли вихрем пронеслись в сознании Клейна. Растянув губы в мягкой улыбке, он учтиво приветствовал подошедшего графа:
— Достопочтенный граф. Буквально пару минут назад мой взор ненароком зацепился за ваш чек. Ваша безграничная щедрость и благородство вызывают у меня поистине искреннее восхищение. И что самое поразительное — вы вершите эти благие дела в абсолютной тишине, не трубя на каждом углу о размере своего дара.
Граф Холл добродушно рассмеялся:
— О нет, мои заслуги меркнут на фоне ваших. Ибо та цена, которую пришлось заплатить мне, не идет ни в какое сравнение с вашими жертвами.
Скрытый подтекст читался кристально ясно: пятнадцать тысяч фунтов вполне могли составлять десятую, а то и пятую часть всех капиталов Дуэйна Дантеса. В то время как для самого графа десятка тысяч была каплей в море — жалкой тысячной долей, если не меньше. А значит, первый джентльмен оторвал от сердца куда более значимый кусок, проявив поистине неподдельную, кристально чистую искренность.
— Смею полагать, любая лепта, способная вытащить со дна тех, кто отчаянно жаждет прорубить себе путь к свету через знания, достойна величайшей хвалы. Если смотреть под этим углом, то вся пропасть между десятью и пятнадцатью тысячами сводится лишь к сухой арифметической разнице в пять тысяч монет, — Клейн, вложив в голос максимум задушевной искренности, виртуозно, словно невзначай, скользнул взглядом по внимательно слушающей златовласой барышне.
Сыщик прекрасно отдавал себе отчет в том, что для любого мало-мальски толкового «Зрителя» подобная «незаметность» вопит громче сирены.
Одри, с легкой полуулыбкой на губах, безмолвно внимала диалогу отца и Дуэйна Дантеса, всем своим видом демонстрируя абсолютное неведение о том самом мимолетном взгляде. Наткнувшись на эту стену глухого равнодушия, Клейн почувствовал, что его актерская игра дает досадную трещину из-за банальной нехватки обратной связи.
Граф Холл лишь добродушно усмехнулся:
— Что ж, позвольте каждому из нас остаться при своем мнении. В конце концов, это ничуть не мешает нам рассыпаться во взаимных комплиментах.
— Невооруженным глазом видно: в былые годы вам довелось хлебнуть лиха и на собственной шкуре познать всю горечь нищеты.
Клейн коротко кивнул и ответил:
— Я отнюдь не стыжусь своих шрамов. Это мой самый бесценный, не вытравленный годами багаж.
— Увы, именно этой закалки так катастрофически не хватает мне и моим компаньонам, — с улыбкой парировал граф Холл, изящно подведя итог. — Именно этот суровый опыт даровал вам столь уникальную житейскую хватку и проницательность. Искренне уповаю на то, что в обозримом будущем наши пути пересекутся на деловой почве.
— Это было бы воистину величайшей честью для меня, — с выверенной, безупречной учтивостью отозвался Клейн.
Граф Холл кивком указал куда-то в сторону:
— Кое-кто из знакомых уже заждался меня. Да пребудет с вами милость небес, и пусть ваши капиталы приумножаются столь же стремительно, сколь и ваши благие дела.
Клейн благоразумно не стал больше сотрясать воздух. Привычным жестом он очертил на груди знак багровой луны:
— Хвала Богине.
— Хвала Богине, — синхронно ответили граф Холл и Одри, так же вычертив символ четырьмя точками по часовой стрелке.
Проводив взглядом спины удаляющихся аристократов, сыщик беззвучно, с колоссальным облегчением выдохнул.
Однако в следующую же секунду его нервы вновь натянулись как струны. Непринужденно, словно от скуки, обведя бальный зал взором, он намертво зафиксировал внимание на густой тени у парадных дверей.
Крупная золотистая собака всё так же неподвижно застыла в углу, храня абсолютное, звенящее безмолвие.
…………
На обратном пути в Район Императрицы граф Холл, до этого безмятежно дремавший с прикрытыми глазами, внезапно повернул голову к дочери:
— Одри, милая, помнится, ты как-то обмолвилась о желании примкнуть к одной из церковных благотворительных лож?
— Не возникло ли у тебя мыслей влиться в ряды этого новоиспеченного фонда поддержки студентов?
— А? — Одри, еще в стенах храма раскусившая, куда дует ветер отцовских мыслей, виртуозно, с безупречной долей недоумения хлопнула ресницами.
— Да это же совсем крошечный, ничем не примечательный фонд, — вступился за сестру Хибберт Холл.
Граф Холл с легкой усмешкой покачал головой:
— Буквально только что я имел беседу с парочкой епископов. Куш, собранный за этот вечер, перевалил за баснословные сто тысяч золотых фунтов.
— И как вы полагаете, с какой стати публика проявила столь невиданную щедрость?
Хибберт слегка нахмурил брови, лихорадочно перебирая в уме варианты:
— Попытка купить расположение церковной верхушки?
Одри тем временем тоже не стала отмалчиваться, выдав собственную версию:
— Неумолимое просачивание знаний в массы и грядущее расширение избирательных прав?
Граф утвердительно кивнул и, тяжело вздохнув, изрек:
— В этом мире нет ничего незыблемого и вечного. Это касается как самого человечества, так и аристократии.
Он вновь перевел взгляд на дочь и с теплой улыбкой добавил:
— Я вовсе не принуждаю тебя браться за это дело против воли. Я вполне могу подыскать для этого фонда и других людей. Мне лишь хотелось, чтобы благодаря подобному опыту ты расширила свой кругозор и перестала слепо верить в то, что привычный порядок вещей — это некая железобетонная, неизменная данность. Хе-хе, в конце концов, если упустишь этот шанс, всегда найдутся и другие благотворительные ложи.
