— А вон там его супруга, леди Кейтлин, и старший отпрыск, лорд Хибберт. С ним вы уже имели честь пересекаться…
Выслушав эти разъяснения парламентария Махта, Клейн внезапно почувствовал, как щеки заливает предательский стыд. И впрямь, на одном из званых балов политика он лично пересекался с Хиббертом Холлом, вот только минуту назад в упор не признал лорда. Иначе бы ни за что не стал задавать столь нелепый вопрос о статусе гостей.
«Внезапное, ослепительное появление мисс „Справедливости“ напрочь выбило меня из колеи…» — констатировал про себя сыщик, виртуозно сохраняя на лице маску вежливой, внимательной полуулыбки.
Парламентарий Махт тем временем продолжил:
— А это его дочь, мисс Одри Холл. Последние пару лет в светских кулуарах ее величают не иначе как самой ослепительной жемчужиной Баклунда. И, согласитесь, этот титул бьет точно в цель.
Не дав Дуэйну Дантесу и шанса вставить ответную реплику, политик с изящной деликатностью добавил:
— В рядах ее ухажеров числятся принцы, наследники герцогских корон и целая россыпь иных, не менее высокородных лордов и джентльменов.
Скрытый подтекст в речах Махта читался кристально ясно: тебе, прожженному ловеласу с непомерными аппетитами, лучше даже не заглядываться на эту юную леди, ибо эта птица слишком высокого полета, до которой тебе вовек не дотянуться.
Однако в голове Клейна в этот миг крутились совершенно иные мысли:
'Так вот оно что. Мисс «Справедливость» — родная дочь графа Холла. Немудрено, что у нее куры денег не клюют и она отродясь не торгуется…
Граф Холл — один из маститейших банкиров Королевства, влиятельнейший лорд верхней палаты парламента и потомственный аристократ. Его капиталы явно превосходят барыши барона Синдраса…
Даже если мисс «Справедливость» лишена права наследовать титул и львиную долю фамильных активов, её личное приданое всё равно неминуемо исчисляется сотнями тысяч фунтов…
Сплюсовать это с её неземной красотой, безупречным происхождением и мягким нравом — и она воистину становится идеальной партией для брачных союзов королевской крови и высшей знати…
Впрочем, судя по тому, с какой легкостью она скупает баснословно дорогие мистические артефакты, её кошелек явно не ограничивается какими-то там «парой сотен тысяч»… Неужто ей еще и расходы покрывают? Ох, мне бы такого папашу…'
Пока эти мысли молнией проносились в его уме, Клейн с мягкой улыбкой парировал предостережение парламентария:
— До меня уже долетали всевозможные восторженные слухи о мисс Одри, но лишь сегодня я воочию убедился, что молва ничуть не преувеличивает.
— Какая досада, что я не родился ни принцем, ни наследником корон герцога, маркиза, графа или хотя бы виконта. Иначе бы я всенепременно пополнил ряды ее преданных поклонников.
Этим изящным пассажем он тонко дал понять, что прекрасно осознает свое скромное происхождение и место в социальной иерархии.
Парламентарий Махт не стал развивать эту щекотливую тему. Виртуозно свернув беседу, он принялся представлять Дуэйну Дантесу своих знакомых, шаг за шагом протаскивая новоиспеченного толстосума в кулуары высшего света. Разумеется, главным трамплином в этой авантюре послужила сама Церковь Богини Вечной Ночи — не закати они этот благотворительный бал в честь фонда, политик ни за что бы не сумел подвести безродного богача вплотную к столь заоблачным, титулованным фигурам.
Маркиз Лосент, граф Гросс, виконт Лафран… Аристократы, бьющие поклоны Богине, один за другим обменивались с Дуэйном Дантесом парой светских фраз, и каждый из них выказывал весьма теплое, располагающее отношение.
Махт еще не успел завершить обход, как на пороге зала возник старец.
Незнакомец щеголял в строгой черной сутане священнослужителя с красными кантами, а на его груди покоились сразу пять Священных эмблем тьмы. Его гладко выбритое лицо не скрывала даже тень растительности, а бездонные, пронзительные глаза источали непроницаемый, глубокий мрак и первозданную тишину.
Вся публика, включая самого графа Холла, как по команде обернулась к старцу. С почтением склонив головы, гости единым хором произнесли:
— Добрый вечер, Его Высокопреосвященство святой Энтони.
Этим старцем оказался не кто иной, как один из тринадцати верховных иерархов Церкви Богини Вечной Ночи — святой Энтони Стивенсон!
Он безраздельно правил всей Баклундской епархией, по праву занимая кресло в самом ядре церковной верхушки.
Стоило Клейну лишь скользнуть взглядом по архиепископу, как его тело и разум прошила неконтролируемая, крупная дрожь. Этот первобытный трепет было невозможно ни обуздать, ни скрыть. Парню почудилось, будто он вновь обратился в маленького, беззащитного ребенка, бредущего в кромешной тьме по глухой деревенской тропе, где нет ни единого фонаря, а по обочинам то и дело скалятся забытые могилы.
Лихорадочно окинув взором остальных гостей и подметив, что никто из них не бьется в падучей, Клейн мгновенно всё понял: источаемый святым Энтони «ужас» бьет тем сильнее, чем выше духовность жертвы. Юноша торопливо пустил в ход медитацию, титаническим усилием воли загоняя эту дрожь в самые недра сознания.
Едва сыщику удалось худо-бедно усмирить подступающую панику, как святой Энтони расплылся в теплой улыбке. Вальяжно окинув зал взглядом, он привычным жестом очертил на груди четыре точки по часовой стрелке и изрек:
— Хвала Богине.
— Хвала Богине, — послушным эхом отозвались сливки общества, собравшиеся на благотворительный бал.
С торжественным явлением архиепископа парламентарий Махт благоразумно свернул свою экскурсию по элите. Церемония знакомства оборвалась — вечер официально вступил в свои права.
Следуя незыблемому канону, все присутствующие чинно заняли свои места, погрузившись в трехминутную, благоговейную молитву Владычице. Вслед за этим к алтарю торжественно прошествовал церковный хор. Их эфемерное, безупречно слаженное пение, казалось, вымывало из душ всю мирскую грязь, вознося осанну Богине Вечной Ночи.
Едва религиозное таинство подошло к финалу, епископ Электра, повинуясь воле святого Энтони, проследовал к тому самому месту, где только что стояли певчие. Там возвышалась изящная деревянная кафедра на длинной ножке, служащая подставкой для священных фолиантов.
— Безмерная признательность каждому из вас за то, что почтили нас своим присутствием. Ваши добродетели сияют, словно россыпь путеводных звезд в безмятежной ночи… — Епископ Электра разразился витиеватой, дежурной прелюдией, после чего перешел к сути: — Нынешнее учреждение благотворительного фонда для поддержки бедных студентов — всецело плод инициативы мистера Дуэйна Дантеса. Этот человек — подлинный, благородный джентльмен. Его истовая вера и моральные устои не знают изъянов и вправе служить путеводным маяком для всех нас. А теперь дозвольте передать слово мистеру Дантесу для краткой речи.
И пускай Клейн загодя готовил себя к подобному повороту, последние слова епископа всё равно заставили его беззвучно, сквозь зубы втянуть воздух.
Это вам не заурядная светская болтовня. В зале сидят как минимум два «Зрителя», а то и больше! Тут не прокатит нести околесицу и вдохновенно вешать лапшу на уши. Его исповедь обязана дышать кристальной правдой, дабы ни одна живая душа не уличила его во лжи или дешевой, выдуманной фальши!
Слегка одернув полы сюртука на животе, Клейн проворно поднялся на ноги. Размеренным шагом направившись к кафедре, он на ходу изящно застегнул пуговицы фрака.
Встав за деревянную стойку и твердо уперевшись ногами в пол, он обвел неспешным взглядом собравшихся лордов, парламентариев, пастырей и высших казенных чинов. Растянув губы в мягкой улыбке, юноша заговорил:
— Признаться честно, я слегка робею. Мне впервые доводится выступать перед лицом столь высокородной и ослепительной публики.
— В былые годы мои пути пролегали сквозь самые смрадные трущобы и погрязший в кровавом хаосе Южный континент. Мои глаза повидали немало горя. Однажды я встретил крошечную девочку. Едва ей исполнилось шесть, она уже денно и нощно клеила спичечные коробки, помогая изможденной матери. Не гни она спину вместе со взрослыми, после уплаты аренды за их жалкую конуру у них бы не осталось ни пенни даже на кусок черствого черного хлеба. А тот хлеб, которым они давились, на добрую половину состоял из отрубей, в нем сплошь и рядом попадались камни и песок. Он был настолько дубовым, что им можно было смело проломить кому-нибудь череп в подворотне…
