Со всех сторон, из-за оград соседних особняков, доносилось едва уловимое, тонкое благоухание садов. Шелестящие высоко над головой густые кроны деревьев дарили чувство первозданной умиротворенности. Редкие прохожие встречались лишь по двое-трое, а изредка проносящиеся мимо экипажи разбивали тишину лишь на краткий миг, тут же растворяясь вдали.

Клейн с упоением впитывал эту утреннюю идиллию, наслаждаясь забытой прелестью раннего пробуждения. Он физически ощущал, как липкий осадок вчерашних мрачных треволнений дюйм за дюймом испаряется, тая без следа.

«Воистину, Потусторонний обязан уметь брать себя в руки и виртуозно развеивать душевную хмарь… А заодно этот променад послужит отличным сигналом: епископы из собора Святого Самуила мигом смекнут, что Дуэйн Дантес пришел в норму, и перестанут врываться в мои сны по ночам…» — в вихре этих ленивых раздумий взгляд сыщика вскользь скользнул по соседнему особняку номер тридцать девять.

Это была резиденция парламентария Махта.

Оградой здесь служил высокий забор из заостренных кованых пик, сквозь прутья которого любой прохожий мог беспрепятственно любоваться роскошным садом.

И там Клейн внезапно выхватил знакомый силуэт: обладательницу темно-зеленых локонов и пронзительных карих глаз, Хейзел. Эта писаная, но до одури высокомерная красавица в сопровождении личной горничной неспешно прохаживалась по садовым дорожкам, то и дело затравленно озираясь по сторонам.

«Надо же, тоже подскочила ни свет ни заря? Видать, раз вылазки в зловонную канализацию накрылись медным тазом, сон стал куда крепче?» — мысленно пустив едкую шпильку, Клейн отвернулся и продолжил свой неспешный променад.

Бросив мимолетный взгляд на безмолвно вышагивающего чуть позади Ричардсона, юноша невольно воскресил в памяти ворох недавних газетных передовиц, журнальных очерков и бульварных романов, посвященных Южному континенту.

В последнее время он с маниакальной дотошностью глотал любую макулатуру на эту тему, отчаянно силясь придать образу Дуэйна Дантеса железобетонную достоверность. Как-никак, львиную долю своих познаний о тех диких краях он почерпнул из пьяных баек корсаров, авантюристов да того же Сильнейшего Охотника Туманного моря Андерсона. А уж сколько там было правды, а сколько откровенного трепа — одному богу известно.

«Вся эта столичная пресса буквально вопит о том, как очередной счастливчик, смотавшись на Южный континент, сорвал баснословный куш и вернулся домой в золоте, а то и вовсе осел там насовсем. Хех, благодаря этим сказочкам каждый второй житель Баклунда свято уверовал, что там прямо на деревьях растут деньги, а сок любой местной пальмы — панацея, за которую отвалят горы фунтов. Немудрено, что корона с таким остервенением грызется с Фейсаком и Интисом за эти колонии… Да не будь билеты на пароходы столь грабительски дорогими, а за морскими зайцами не велась бы такая жесткая охота, половина Лоэна уже давно бы рванула туда в поисках лучшей доли…» — Клейн, переключив ход мыслей, словно невзначай обратился к слуге:

— Ричардсон, а каким Южный континент запомнился лично вам?

Сыщик кристально ясно помнил: парень появился на свет в одном из тамошних поместий и был перевезен в Баклунд лишь после совершеннолетия.

Камердинер погрузился в секундное молчание, после чего тихо отозвался:

— Сэр, признаться честно, я мало что смыслю в тех краях. Всю свою жизнь я от зари до зари гнул спину в усадьбе, так и не высунув носа за её пределы.

— Опишите лишь свои личные, самые неподдельные воспоминания. Не ломайте голову над формулировками, мне просто любопытно взглянуть на всё под иным углом. Сами знаете, в светских кругах меня уже окрестили знатоком тех краев, хотя на деле я крутился лишь в паре-тройке городов да исключительно среди коммерсантов, — с ободряющей улыбкой подбодрил его Клейн.

Ричардсон еще ниже опустил голову, уставившись на носки собственных ботинок, мерно шагающих по брусчатке:

— Для меня Южный континент — это лишь…

— Свирепый голод, изматывающая досуха каторга, бесконечная боль и… отчаянная, жгучая мольба поскорее отправиться в мир иной…

«Голод, каторга, боль…» — Клейн беззвучно, с тяжелым осадком на душе перекатал эти слова на языке. Не проронив больше ни звука, он продолжил свой неспешный путь по улице Бёклунд.

…………

Графство Восточный Честер. Неприметное здание на самых задворках Стоунского университета.

Одри с живым интересом осматривала свежие поступления, переданные в дар «Фонду поиска и сохранения древностей Лоэна».

Изначально девушка вознамерилась нанести визит еще во вторник пополудни. Увы, старший доцент Мишель Дейт как назло застрял на какой-то научной сходке в Баклунде и соизволил вернуться лишь сегодня, вынудив юную аристократку перекроить свои планы.

— А эти сапоги были найдены одним местным крестьянином в горных руинах неподалеку от Стоуна. Покрой и форма кристально ясно указывают на моду Четвертой Эпохи, — вдохновенно вещал Мишель, демонстрируя благородной и ослепительной гостье пылящиеся за стеклом диковинки.

Одри с неподдельным любопытством вгляделась в экспонат. Заметив гротескно загнутые кверху носки, она невольно подумала, что обувка впору пришлась бы какому-нибудь цирковому шуту.

Вдобавок сапоги были кричаще асимметричными: на одном мысок вздернут на добрых три сантиметра, а на другом — на все пять. Казалось, будто их банально перепутали при сборке пары.

«Тот самый парадоксальный, асимметричный стиль Четвертой Эпохи… Три слева, пять справа — одному богу известно, какому именно сословию полагался такой фасон…» — мысленно констатировала Одри, переводя взгляд и следуя за доцентом к очередной витрине.

Когда экскурсия подошла к логическому финалу, Мишель указал на стеклянный стенд чуть по диагонали:

— Этот герб доставили буквально на днях. Артефакт неразрывно связан с первобытным, древним культом поклонения исполинским драконам.

«Драконам…» — Одри сдержанно, сохраняя безупречную осанку, подошла ближе. На тусклой поверхности герба красовалась искусно выгравированная пепельно-белая рептилия с распахнутыми крыльями.

— И откуда же он прибыл? — поинтересовалась девушка всё тем же непринужденным, светским тоном.

Мишель охотно пояснил:

— Из захудалой деревушки под названием Хедрак. Это словечко, записанное лоэнским алфавитом, напрочь лишено корней в древнефейсакском. Судя по всему, его просто транскрибировали на слух.

«Хедрак… Та самая глушь, где истово били поклоны драконам! Тот самый уголок, в чьем океане коллективного бессознательного вольготно плещется живой Дракон Разума… А ведь тот ветхий блокнот времен Двадцатилетней войны, что я выкупила у доцента, принадлежал рыцарю Линдрире, уроженцу именно этих мест… И он, по всей видимости, был намертво повязан с тем самым паранормальным ящером…» — Одри задумчиво, едва уловимо кивнула. Девушка уже принялась лихорадочно выстраивать в уме изящную фразу, дабы выпытать, кто именно откопал эту реликвию.

Но в этот самый миг лицо старшего доцента Мишеля внезапно налилось свинцовой тяжестью:

— Увы, обретение этого артефакта окрашено чудовищной кровью.

— Кровью? — Одри даже не попыталась скрыть промелькнувшее в глазах искреннее изумление.

С тяжелым, горестным вздохом Мишель продолжил:

— Одна археологическая экспедиция сунулась в ту деревню, намереваясь досконально изучить их драконий культ. И надо же было такому случиться: посреди ночи один из исследователей внезапно сорвался в бездну абсолютного безумия. А дальше началась сущая чертовщина — эта ментальная скверна расползлась по лагерю, словно чума. Вскоре с катушек слетели все до единого. Они остервенело резали друг другу глотки и рвали собственную плоть. Ни единой живой души не уцелело.

— Эту реликвию выудили прямо из их окровавленных пожитков. Казенные ищейки забрали герб на экспертизу, и лишь убедившись, что он не таит в себе никакой мистической угрозы, передали его в наш фонд.

«Археологическая экспедиция… Сунулись в деревню… И один за другим сошли с ума…» — Одри, слегка округлив глаза, беззвучно, слово в слово повторила жуткий рассказ.