Читала я, Вера, Мать и Музыка — свою мать и свою музыку (и ее музыку!) и — пустячок, к<отор>ый очень понравился, п<отому> ч<то> веселый (серьезно-веселый, не-совсем-ве*село-веселый) — «Сказка матери» малолетним Асе и мне. Надеюсь, что из-за успеха (явного) возьмут в Посл<едние> Новости[867].

Чистый доход, Вера, (Вас — включая) 500 фр<анков>, уже уплатив за залу. 290 уже вчера заплатила за Мурину школу: Октябрь и Ноябрь — и учебники (89 фр<анков> 50! за девятилетнего мальчика, и всё это он учит наизусть: идиотизм!) — и обязательную страховку. Словом, гора с плеч до 1-го декабря. И уже заказала уголь — на 50 фр<анков> и сейчас Аля поехала в H*tel de Ville[868] — по горячему следу уже убегающих денег! — за ведрами и совками и щитками — и черт (именно он, черный!) еще знающий за чем: ВСЕМ ПЕЧНЫМ. Печи, слава Богу, есть.

Холод у нас лютый, все спим — под всем. А серебряные кольцы я все-таки не продам (кстати, за них бы мне дали франков десять — не шутка, конечно: пара — да и то… А танцор Икар[869] обещал мне медное кольцо — с чертом!).

Вера, сколько во мне неизрасходованного негодования и как жалею, что оно со мной уйдет в гроб.

Но и любви тоже: благодарности — восхищения — коленопреклонения — но с занесенной — головой!

А я сейчас пишу чорта[870], мое с ним детство, — и им греюсь, т. е. по-настоящему не — замечаю, что два часа писала при открытом окне, — только пальцы замечают — и кончик носа…

Вера, спасибо за всё! Да, Аля, к<отор>ая сидела в кассе, рассказывала про господина (седого), давшего 50 фр<анков>. Наверное — Ваш.

Кончаю, п<отому> ч<то> сейчас придут угольщики и надо разыскать замок для сарая и, самое трудное, к нему — ключ.

Обнимаю Вас.

                                       МЦ.

<Приписка на полях:>

Вера, Вы меня за моего Чорта — не проклянете? Он — чу-у-удный (вою — как он, п<отому> ч<то> он, у меня — пес).

Впервые — НП. С. 474–478. СС-7. С. 275–276. Печ. по СС-7.

Vanves (Seine)

33, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

3-го ноября 1934 г.

                         Дорогая Вера,

Только что потеряла на улице письмо к Вам — только что написанное[871]: большое, о вечере, — на такой же бумаге, с маркой и обратным адресом. Немец — до-гитлеровский — бы опустил (гитлеровский бы выкинул из-за иностранной фамилии) — но так как здесь французы и русские…

Словом, если не получите — а, если получите, то одновременно с этим — известите; напишу за*ново. Выронила из рук.

Пока же, вкратце: вечер сошел благополучно, заработала — по выплате зала — 500 фр<анков> (Ваши включая) — был седой господин, к<отор>ый дал 50 фр<анков>, наверное — Ваш. Уже заплатила за 2 месяца Муриного учения, страховку и учебники — 300 фр<анков> и заказала уголь. — Вот. —

Но самое интересное — в том письме. (Помните Gustav Freytag[872]. «Die verlorene Handschrit't»?[873])

Непременно известите.

Обнимаю Вас.

                                       МЦ.

<Приписка на полях:>

Письмо потеряно в 11 ч<асов> дня, на полном свету, на широкой, вроде Поварской, улице — и вдобавок конверт — лиловый. Значит, если не дойдет — французы — жулики: такая новая красивая красная марка в десять су! А русский не опустит, п<отому> ч<то> пять лет проносит его в кармане.

Впервые — НП. С. 478–479. СС-7. С. 277. Печ. по СС-7.

Vanves (Seine)

33, Rue Jean Baptiste Potin

7-го Октября <ноября> 1934 г. [874]

                         Милый Вадим Викторович,

Очень жаль, что не были — вечер прошел очень хорошо, и было даже уютно — от взаимной дружественности.

А та вещь[875], которую вы просите прислать на просмотр — пустячок, на 10 мин<ут> чтения вслух — и никакого отношения к «Мать и Музыка» не имеет: просто диалог, верней триалог[876], а успех имела, потому что — веселая.

Кроме того, она сразу была предназначена для Посл<едних> Новостей — на небольшой фельетон.

«Мать и Музыка» вышлю на днях, кто-н<и>б<удь> завезет на Rue Daviel[877]. М<ожет> б<ыть> и стихи какие-нибудь присоединю, хотя мало верю, что вы (множеств<енное> число!) — поместите[878]: из-за ЛЕГЕНДЫ, что мои стихи — темны.

Пока до свидания — в рукописи!

Неужели эмиграция даст погибнуть своему единственному журналу?![879] Какой позор. На всё есть деньги (— у богатых, а они — есть!) — на картеж, на меха, на виллы, на рулетку, на издание идиотских романов — всё это есть и будет — а журналу дают сдохнуть.

Это — настоящий позор: исторический.

Во всяком случае, у Вас должно быть чувство полного удовлетворения: Вы, своими силами, делали все, что могли — до конца. Но что* «силы» перед — КАРМАНАМИ: ПОРТФЕЛЯМИ.

Какая все это — мерзость! И как хочется об этом сказать — открыто: в лица гем, у которых на лице вместо своей кожи — КОЖАНАЯ (нет, лучше нашла!) — СВИНАЯ.

Итак — до свидания: может быть — последнего.

                                       МЦ.

Впервые — Новый журнал. 1978. С. 204–205. СС-7. С. 453-454. Печ. по кн.: Надеюсь — сговоримся легко. С. 65–66.

Vanves (Seine)

33, Rue Jean-Baptiste Potin

21-го ноября 1934 г.

                         Дорогая Анна Антоновна,

Видали ли Вы немецкий фильм «Leise flehen meine Lieder»[880] (по-французски «Symphonie inachev*e»)[881] — из жизни Шуберта?[882] Вот — прекрасная трагедия поэта, а моя — уродливая, и, может быть, отчасти из-за ее уродства и плачу. Там — его «не любит», верней — его любя от него уходит прелестная девушка, и он остается один — с песнями. А от меня уходит, не любя, моя дочь, которой я отдала двадцать один год жизни, т. е. всю свою молодость. И я остаюсь — не с песнями, а с С<ережей>, к<отор>ый рвется в Россию и скоро возненавидит меня (а подсознательно уже, временами, ненавидит) за то, что я не еду, и с Муром, который проделает то же, что Аля, только раньше. С двумя — уйдут или не уйдут — которые от меня рвутся в жизнь и для которых я препятствие и помеха, которые без меня были бы счастливее. (О, не возражайте: ЗНАЮ). Знаю и то, что, может быть МУР, через тридцать лет (о, раньше — нет!), когда меня давно не будет, — поймет и меня и мою любовь[883], — но меня-то — не будет! А там, где я тогда буду — всё — всё равно.