Очень рада буду когда-нибудь повидаться с Вами лично, скоро весна, — Вы наверное любите лес? Мы близко, — приедете на целый день, погуляем и побеседуем — в мире.
Сердечный привет и еще раз спасибо
МЦ.
Впервые — Новый журнал. 1978. С. 191. СС-7. С. 443. Печ. по кн.: Надеюсь — сговоримся легко. С. 16–17.
16-33. Г.П. Федотову
4-го марта 1933 г.
Clamart (Seine)
10, Rue Lazare Carnot
Милый Георгий Петрович,
Умоляю еще раз написать Фондаминскому[56] о гонораре, нас уже приходили описывать в первый раз в жизни[57].
Привет
МЦ.
Впервые — Новый журнал. 1961. С. 170. СС-7. С. 432. Печ. по СС-7.
17-33. Г.П. Федотову
Clamart (Seine)
10, Rue Lazare Carnot
6-го марта 1933 г.
Милый Георгий Петрович,
Самое сердечное спасибо за аванс — как жаль, что меня вчера не застали, мы с вами так давно не виделись.
А вот строки из письма Руднева (МЕЖДУ НАМИ, а то рассвирепеет — прощай, Макс!).
…Теперь, в порядке не редактора, а читателя, осмелюсь Вам сказать, что удивляет и несколько даже досаду вызывает Ваше (простите) раболепное отношение к М<аксу> В<олошину>. Он прямо какое-то божество, богоподобное существо, во всех отношениях изумительное. Это неверно или невероятно, всё равно. А важно то, что Ваша восторженность уже не заражает читателя, а наоборот, настораживает против М<акса> В<олошина>.
_____
О моих личных впечатлениях из совместной и тесной жизни с М<аксом> В<олошиным> в Одессе при случае расскажу[58].
Не сердитесь на меня? Но мне очень не хотелось бы для Вас оттенка некоего «ридикуля» в чрезмерной восторженности.
Преданный Вам, и т. д.
_____
Милый Георгий Петрович, если бы писал читатель — мне было бы все равно, но читатель власть имущий есть редактор, и мне совершенно НЕ все равно.
Поэтому не отгрызнулась (а КАК могла бы! Простым разбором понятий раболепства и рудневского «ридикуля») — не отгрызнулась, а ответила мирно — «не будем спорить — как никогда не спорил Макс»… и т. д.
Мне важно, чтобы про Макса прочли все, а потом когда-нибудь, когда больше не буду зависеть от Руднева и Амари (* Marie)[59], включу это рудневское послание как послесловие.
_____
Но, в утешение, чудное письмо от бывшей жены Макса (25 лет или больше назад!) — Маргариты Сабашниковой[60], художницы, Вы м<ожет> б<ыть> ее знали, или ее брата-издателя?[61]
Когда увидимся, прочту.
Когда — увидимся?
До свидания, еще раз спасибо за выручку. Руднев — между нами. Но при случае воздействуйте в смысле принятия рукописи она сейчас у него на руках, и он ее читает — от конца к началу и от начала к концу.
До свидания! Скоро в Кламаре будет чудно, — приедете гулять.
МЦ.
Е<лене> А.[62] <Николаевне> непременно покажите, — она ведь Макса знала и любила. Привет ей и дочери.
Впервые — Новый журнал. 1961. С. 170 171. СС-7. С. 432–433. Печ. по СС-7.
18-33. И.П. Демидову
<1933>[63]
Многоуважаемый Г<осподи>н Демидов,
(Мы с вами познакомились в поезде, когда уезжал Кн<язь> С<ергей> М<ихайлович> Волконский.)[64]
Посылаю Вам стихи для Последних Новостей и очень хотела бы, чтобы их напечатали вместе[65]. Также буду просить о сохранении даты написания, чтобы не удивлять читателя разностью моих нынешних стихов и этих, между которыми целое двадцатилетие.
Искренне уважающая Вас
Марина Цветаева
Эти стихи я выбрала как наиболее понятные для читателя. У меня их целая книга, неизданная.
_____
Прошу во втором стихотворении сохранить эпиграф (Принцесса, на земле и т. д.)[66], т. е. не слить его с текстом.
Впервые — СС-7. С. 440–441. Печ. по СС-7.
19-33. А.А. Тесковой
Clamart (Seine)
10, Rue Lasare Carnot
1-го марта 1933 г.
Дорогая Анна Антоновна,
Вчера у А<нны> И<льиничны> Андреевой — помните, черноглазая и даже огнеокая дама, у которой мы с Вами вместе были в гостях во Вшенорах? мы и здесь соседи — итак, у А<нны> И<льиничны> Андреевой я встретилась с г<оспо>жой Даманской[67], которая мне много и с большой симпатией говорила и рассказывала о Вас. Так я и увидела Вас — на фоне той Праги, даже не той, моего пребывания, а раньше, — м<ожет> б<ыть> просто Праги сна. (Прага и Брюгге — два самых сновиденных города, к<отор>ые я знаю, но Прага еще больше сон, п<отому> ч<то> ме*ньше об этом знают.) И я вспомнила тот сияющий день во Вшенорах, станцию, качающиеся корзины с цветами, рельсы, нашу беседу — без рельс, а м<ожет> б<ыть> прямой дорогой в бессмертие. (Мы говорили о некончании — нескончании всего.)
_____
Расскажу немножко о нас. Мы переехали с огромными трудами на новую квартиру — (простите, если Вам уже об этом писала, не помню) — тут же в Кламаре, очень спокойную и просторную, в довоенном доме, на 4 этаже. У меня своя комната, где даже можно ходить.
Зима прошла в большой нужде и холоде, топили редко — отопление свое, т. е. имеешь право мерзнуть — недавно приходили описывать (saisie[68]) трое господ, вроде гробовщиков, но увидев «обстановку» ящики, табуреты и столы — написали нам бумажку о немедленной высылке из Франции в случае неуплаты налогов — очень старых — из к<отор>ых мы уже выплатили 500 фр<анков>, оставалось еще 217 фр<анков>. И в тот же день — увы! — долгожданный гонорар из Совр<сменных> Записок — 250 фр<анков>, к<отор>ые почти целиком тут же пришлось отдать. Что будет с будущим термом — не знаю, все писатели сейчас устраивают вечера, а к моим парижане уже привыкли: не новость.
Стихов за зиму писала мало: большая работа о М<аксе> Волошине и перевод своей собственной вещи на французский: 9 (своих собственных настоящих) писем и единственное, в ответ, мужское — и послесловие: Postface ou Face Posthume des choses[69] — и последняя встреча с моим адресатом[70], пять лег спустя, в Новогоднюю ночь. Получилась цельная вещь, написанная жизнью. Но с моим обычным везением — похвалы (французов) со всех сторон, а рукопись лежит. И очевидно будет лежать, — как и мой французский Мо*лодец (Le Gars), иллюстрированный Гончаровой.
