65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

22-го апреля 1936 г., среда

                         Милый Вадим Викторович,

Кузмина — и страничка о Гронском — и стихи[1573] — всё принесу на Бальмонта, ибо раньше, все равно, не до-перепишу.

То, о Гронском, вышло моим невольным ответом на Газданова[1574], но без противупоставления его правды — моей: ибо 1) он говорит о прозе — я о поэзии (а это — разное) 2) он говорит о немощных, я показываю — мощь: человека — смогшего. Давшего. Я говорю о самой сути лирической поэзии: ее — от всего — свободы, ее — по существу — одиночности — и одинокости.

Словом — прочтете.

А о прозе — я, боюсь, — ничего сказать не смогу, ибо моя проза — та же лирика, либо — мысль, а обе эти вещи с местом не связаны.

Кроме того, всегда защищая слабых — в жизни (слабые в жизни обыкновенно бывают сильные в духе) — обиженных, униженных, оскорбленных и побежденных — я никогда не защищаю слабых в творчестве, т. е. духовную слабость.

— Вам дана полная свобода писать всё. Почему же вы не пишете? — Потому что нам не* о чем!

— Значит, вы — нищие.

Я этого не говорю, п<отому> ч<то> говорить такое — <больно>, я этого не пишу — лежачего не бьют! — но защищать этого духовно-лежачего — я не могу, — п<отому> ч<то> его не понимаю. Я, сама, в своей трудной и даже невыносимой жизни — завалена богатством тем: всё — тема! что* — не тема?! И Гронский был такой — избыточный[1575].

Трагичен случай, когда человек, задыхающийся от избытка, приставлен к станку или припаян к шоферскому рулю, — но такого среди молодых писателей — нет: большинство даже не шоферы и время у них на кафе есть, а духовного (и творческого) избытка — нет.

Им не помочь. И в России они будут писать так же безлично, — только общественное, от чего — не легче. Всего этого — в отзыве о Гронском — не пишу. Показываю обратное — мощь.

Очень прошу Вас (и заклинаю — не потерять дорогой! — единственный экземп<ляр>, а все черновики сожгла жена — ушедшая к другому: потому и открыл под Новый — 1934 — Год — газовый кран![1576]). Стало быть, очень прошу Вас принести на Бальмонта — Обедню[1577].

Только Вы меня на Бальмонте сами окликните: я — слепая.

Если же на Бальмонте — не будете, буду у Вас в субботу, в 11 ч<асов> утра (6, Rue Daviel[1578]) — с рукописями и за рукописью.

Очень интересно — как Вам понравилась или не-понравилась «Обедня» У меня другая его рукопись есть — «Записки безработного»[1579] (была, в переводе, напечатана в Esprit, — на русском — нигде.)

Итак — до пятницы, 24-го.

Сердечный привет

                                       МЦ.

Впервые — Надеюсь — сговоримся легко. С. 98–99. Печ. по тексту первой публикации.

Vanves (Seine)

65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

22-го апреля 1936 г., среда

                         Христос Воскресе, дорогие!

— Позднее — но от всей души.

Не было дня, чтобы я о вас обоих не думала — «— НО —

Словом: утром — писала и готовила, после обеда стерегла спящего Мура (а спал он — запоем: отсыпался за весь задачник!) — а там — чай, и обычное малодушие: застанем ли? — и законная одумка: не помешаем ли? — « — "завтра с утра напишу"», а — завтра с утра — опять рукопись, даже две: Кузмин и Бальмонт[1580], и опять — рынок, и опять — Мур спит, а я штопаю (все наши семейные залежи!) — и дрожу, ибо мы ни разу за холода* не топили — потому что весна.

Всё это усугублялось тем, что не было ни малейшей бытовой помощи: Аля из-за своего союзного вечера уходила с утра[1581], та*к что — всё на мне.

За всё время только раз вырвалась к моему дорогому Сергею Михайловичу (Волконскому) — в лечебницу[1582]. Это были все мои «гости».

Так прошли каникулы.

Сейчас гоню переписку рукописей: 24-го должна сдать Рудневу целых две и прочесть третью. (Да, мне поручили, верней — разрешили написать в Совр<еменных> Зап<исках> о книге Гронского. При встрече расскажу разное интересное современно-записочное.)

Когда — встретимся?

Умоляю (NB! Елену Ивановну) придти на Бальмонта[1583], если разрешит нога — или рука — то, куда вспрыскивают, ибо вспрыскиванья эти — лютые, и от разу к разу будет хуже: болезненней: в конце концов от лечебницы поползете.)

Нынче на Ладинском быть не могу, п<отому> ч<то> напригласился Икар[1584], а оставлять его перед глухой дверью — жалко: он всегда приезжает на последние.

Таня чудно написала. Мо*лодец! И молодцы вы — что не боитесь «слишком раннего развития». Дай ей Бог всегда писать так чисто и твердо.

Обнимаю обоих и очень надеюсь на скорую встречу.

                                       МЦ.

<Приписка на полях:>

Б<ориса> Г<енриховича> на Б<альмон>та не зову 1) из-за ноги 2) из-за скромности. (Нога — его, скромность — моя. Кроме того, у вас — Таня, а у него вечернее писанье. А Вас, Е<лена> И<вановна>, очень зову — хотя у Вас тоже нога — и Таня.)

Впервые — Марина Цветаева в XXI веке. 2011. С. 271–274. Печ. по тексту первой публикации.

Vanves (Seine)

65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

30-го апреля 1936 г., среда

                         Дорогая Ариадна,

Страшно счастлива, что Вы нашлись. (Вы всегда теряетесь!)

На Бальмонте[1585] встретила Гартмана[1586], очень про Вас расспрашивал и говорил, что мечтает нас совместно пригласить, но больна — жена (ее — не было).

Нынче наконец подала прошение о бельг<ийской> визе[1587]. Было очень сложно, п<отому> ч<го> во-первых — пропало (т. е. переехало) консульство, во-вторых — множество непредвиденных вопросов: полная анкета непредвиденностей!

Был и комический эпизод, к<отор>ый расскажу при встрече.

В Брюссель собираюсь (тьфу, тьфу!) 20-го мая — на десять дней. Больше всего мечтаю о его садах — и о лесе. И — безумно — о Брюгге, если удастся попасть. Еду с неизменным Муром, к<оторо>го дома не с кем оставить, ибо: мой дом — это я. (Вам ли — не знать???)

Очень надеюсь повидаться еще до отъезда. Чем больна Вера?[1588] Грипп?