10, Rue Lazare Carnot
2-го мая 1934 г.
Милый Вадим Викторович,
Большая просьба:
так как, очевидно, мои стихи «Ода пешему ходу» в С<овременных> 3<аписках> не пойдут[613], верните мне их, пожалуйста, чтобы не пропала работа по переписке, — м<ожет> б<ыть> еще куда-нибудь пристрою, а нет — отправлю кому-нибудь из моих далеких корреспондентов (есть в Харбине, есть в Эстонии)[614] которому это будет — радость. А у меня в П<оследних> Нов<остях> сидит враг[615], могущественный, к<отор>ый не пропускает моего отрывка из «Пленного Духа»[616], горячо прошенного у меня рядом членов редакции, и этим лишает меня 300 фр<анков> — жизни.
Я даже подозреваю — кто*: по личному своему к нему отвращению — вернее: от него (отвращаться от).
Сердечный привет и очень жду «Оды», если еще не погибла в корзине.
МЦ.
Впервые — Новый журнал. 1978. С. 201. СС-7. С. 450. Печ по кн.: Надеюсь — сговоримся легко. С. 51.
27-34. В.В. Рудневу
Clamart (Seine)
10, Rue Lazare Carnot
9-го мая 1934 г., среда
Дорогой Вадим Викторович,
Спасибо за заботу. Деньги очень нужны, хорошо бы — 300 фр<анков> (режет Мурина школа!). До последней минуты я надеялась на Посл<едние> Нов<ости>, но они моего Белого явно похоронили, хотя сами же просили и даже торопили[617] — (Сами — да не те!) Дело, думаю, в Милюкове, которому, как материалисту, все ду*хи, а особенно «пленный», вроде Белого, ничего на земле не умеющие — должны претить, как мне — все обратное, т. е. все*умение.
Это гораздо глубже, чем вражда личная (да ее и нет!), это вражда — рас, двух особей, и моя, конечно, побита — везде, всегда.
И это мне еще наказание за отвращение к газете — ко всякой, всем![618] Вид ненавижу, лист ненавижу. Брезгую.
Такая роскошь — оплачивается.
Если увидите Демидова[619], запросите — в чем дело? Хотя уверена, что — в том.
Сердечный привет и еще раз спасибо.
МЦ.
<Приписка на полях:>
Будут мне оттиски Белого? Впрочем, Вы всегда даете, а как это меня выручает! Идут но всему свету, даже завидно.
Впервые — Новый журнал. 1978. С. 201–202. СС-7. С. 451. Печ. по кн.: Надеюсь — сговоримся легко. С. 52.
28-34. Н.А. Гайдукевич
Clamart (Seine)
10, Rue Lazare Carnot
9-го мая 1934 г., среда
Дорогой друг,
— Наконец-то!
Была корь — сначала у сына, потом у дочери, была срочная переписка и правка моего Белого (Пленный дух, — пойдет в следующем № Совр<еменных> Записок) была переписка двух отрывков из него же — для Последних Новостей, заказанных Новостями и не взятых (не выносит меня! да и Белого) Милюковым, наглухо положенных им под сукно, без объяснения причин.
Были и есть — хотя это и неэстетично — нарывы, целая нары*вная напасть, по железа*м, вот уже полных два месяца: компрессы, пластырь, примазка и т. д., а прививки делать нельзя, п<отому> ч<то> я уже, года три назад, чуть не отправилась, после второй, на тот свет — я, с моим железным, но неучтимым (сюрпризным!) сердцем.
А теперь — поиски квартиры, плачевные, потому что ищем мы: Мур и я, — я, совершенно, до ужаса, до неправдоподобия лишенная «Orientirungssinn»[620], с полной атрофией чувства местности, мало — атрофией: с каким-то злостным рожденным даром идти всегда — не туда, и даже не в обратную сторону (тогда было бы просто!) но еще куда-то в третьем направлении, неучтимом, как мое сердце, я, у*чащая свою улицу наизусть, как когда-то «точные науки», которых не понимала, я, после года житья не узнающая своей «Lazare Carnot», я, умеющая ходить только по прямой линии и которую бы нужно было водить как слепца — и Мур, которому девять лет, которому все время хочется свистеть, который, зная меня, не верит ни в какие бытовые удачи, которого на «новой квартире» интересует только собака (будет или нет?) или качели (если «павильон с садом») и, во всяком случае, забор перед носом, через который ему никак не удается заглянуть в чужой (м<ожет> б<ыть> наш будущий) двор. Так что, выходит, не он меня водит — как собака — слепого, а я — его, как ручного тигренка или львенка, рвущегося из рук. И ясно, что мы — эта данная пара — никакого доверия «propri*tair» aм и «agences de location»[621] внушить не можем. У меня вид — не дамы, а у него совершенно определенный вид — льва на привязи.
Мур, который отлично ориентируется, совсем не видит ну*жды менять квартиру — «раз зима прошла и печек нет», забывая, что они, т. е. угар, холод, грязь, зола, тасканье угля на 4 этаж и стаскивание с него золы — тоннами — опять будут, и как скоро!
Дочь служит.
Значит, мы с Муром — в виде прогулки. Хороши прогулки — агентства, которые не доверяют (я прилично одета, но, повторяю, не дама: не похожа ни на кого, это — роковое!), владельцы, которые не впускают, звонки, которые не звонят — я всё еще пытаюсь (уже 9 лет, с самого приезда во Францию!) найти за 4 тыс<ячи>, в год «un pavillon avec jardin»[622] — просто: нечто обитаемое с садиком — то*, что сейчас у всех русских, у которых дети, и даже у еще более нищих, но у всех есть бабушки, тетушки, какие-то пожилые шнырялы, — а у меня — никого, мало того — я и через 20 лет не буду такой шнырялой: не дано.
Изредка, себе в утеху, вернее: чтобы продышаться, опомниться — пишу стихи, которые мне аккуратно и вежливо, даже с соболезнованиями, возвращают Совр<еменные> Записки, как непонятные для среднего читателя — а Посл<едние> Нов<ости> и посылать не позволяют: раз навсегда Ваших стихов не берем: ни старых ни новых ни понятных ни непонятных ни лирических ни эпических — никаких[623]. (Приказ идет от Милюкова.)
Вот моя жизнь.
А еще вчера, как последнее издевательство, квартирный налог в 475 фр<анков> — за что*??
И Мур: — «Мама, Вы вот радовались ландышам, а они „porte-malheur“»[624] (NB! У французов первомайские ландыши «porte-bonheur»[625], точно еще какое-нибудь бо*льшее счастье может быть от ландыша, чем он сам!) — Почему?? — После них сразу налог пришел: столько франков сколько этих белых бубенчиков. Хотите посчитать?
_____
Ваше письмо — прекрасно. Ваша юношеская повесть[626] — прекрасна. И личико прелестно — на той юношеской (девической) карточке, точно — вслушивающееся. Чудные глаза. Но, милый друг, будь Вы тогда в тысячу раз «красивее» — тот бы все равно ушел, п<отому> ч<то> никакая «красота» не в состоянии была бы убить Вашего лица, лица Вашей души, которой все «jeune-premiers»[627] на сцене и в жизни — бегут как пожара: театрального занавеса, охваченного достоверным пламенем.
