И есть вокзал Монпарнас с самыми обыкновенными поездами Вот — поезда, выписаны в точности, безошибочно. Ответьте, когда и какой поезд. Встретим Вас с сыном, посидим у меня и побеседуем спокойно. Иного способа свидеться — нет. МЦ. Впервые — Новый мир. 1969. № 4. С. 205-207 (публ. А.С. Эфрон). СС-7. С. 464-466. Печ. по СС-7.
22-34. С.Н. Андрониковой-Гальперн Дорогая Саломея! Итак, будем у Вас, — Мур и я — в пятницу к 12 ч<асам> 30 — 1 ч<асу>. А Аля, если разрешите, зайдет к Вам в другой раз, — мне гораздо приятнее повидаться с Вами наедине, вернее: приятность здесь ни при чем, а просто, когда два говорят (а говорить будем мы, п<отому> ч<то> мы, Вы как и я, не-говорить не можем!) — итак, когда двое говорят, а третий слушает — нелепость. А Мур — не третий, п<отому> ч<то> не только не слушает, но — не слышит: читает книжку или ест. Итак, до послезавтра. Наконец. Обнимаю Вас, люблю и радуюсь. МЦ. Среда, каж<ется> 18-го апреля 1934 г. Мур Вас помнит и тоже очень радуется. Впервые — ВРХД. 1983. № 138. С. 189 (публ. Н А Струве). СС-7. С. 161. Печ. по СС-7. 23-34. В.В. Рудневу Clamart (Seine) 10. Rue Lazare Carnot 19-го апреля 1934 г. Милый Вадим Викторович, Давайте — сноску[596]: * Kaufhaus des Westens — универсальный берлинский магазин. Та*к — все ясно. Сердечный привет МЦ. Впервые — Надеюсь сговоримся легко. С. 51. Печ. по тексту первой публикации. 24-34. В.Ф. Ходасевичу <Апрель 1934 г.>[597] Буду писать без лести Не бесцветное а двуцветное, черное: белое и не аллегоричное, в смысле + —, нет, черное и белое, и на бумаге, то есть именно писание (слово) а не живопись. Чтобы читать Гоголя не надо быть читателем творителем, ничего не надо досоздавать, нужно просто не быть слепым, чтобы увидеть Вашего Державина[598], нужно быть зрячим, то есть художником. Поэт это книга для немногих (а Пастернак, например, поэт живой <нрзб.> свой для всех…). Ваш Державин может быть написан разливанием красок на огромных полотнищах. (NB! С какой радостью я бы о нем написала, но — куда? Такие вещи не должны лежать.)[599] Вы уписали его в поэтический размер тетрадочной страницы, при чем, поймите, это не упрек, и не хвала, а отмечание своеобразия. А размер поэтической страницы ведь для любого полотнища безмерен как зрачок и та самая мозговая извилина. Отказ от размеров. И еще: сквозь эпоху Вы неустанно твердой рукой проводите черную (и <нрзб.> красную) линию судьбы Державина, не вдаваясь в срок, не соблазняясь им. Но — очень важное упущение: у Державина детей никогда не было[600], и вместе с тем он не назван бездетным. Неужели он нигде никогда ни словом об этом не обмолвился. В те времена, в таком семейственном сроке, в таком детном (sic!) воздухе, на такой плодородной почве — неужели ни одного стиха? В таком изобилии плодов мира и немира — неужели ни одного стиха? Вне жажды нового Державина, еще раз и нового себя, — есть, конечно, отцовство раненое. И в любви к многодетному Аксакову этого мотива не могло не быть[601]. Самое предельно и беспредельно волнующее, конечно, его последняя радость: Аксаков более чистый острый, и радуется молодому Пушкину (ибо Аксаков Державину давал Державина)[602]. Радость тому лицеисту — уже елисейская, уже с того берега. Печ. впервые. Письмо (черновик) хранится в РГАЛИ (ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 24, л. НО—80 об.). 25-34. В.Н. Буниной Clamart (Seine) 10, Rue Lazare Carnot 25-го апреля 1934 г. Дорогая Вера, — Наконец! — Но знайте, что это — первые строки за много, много недель. После бе*ловского вечера (поразившего меня силой человеческого сочувствия) сразу, на другое же утро — за переписку рукописи, переписку, значит — правку, варианты и т. д., значит — чистовую работу, самую увлекательную, но и трудную. Руднев ежеминутно посылал письма; скорей, скорей! Вот я и скакала. Потом — корректура, потом переписка двух больших отрывков для Посл<едних> Нов<остей>[603], тоже скорей, скорей, чтобы опередить выход Записок, но тут — стоп: рукопись уже добрых две недели как залегла у Милюкова, вроде как под гробовые своды. А тут же слухи, что он вернулся — инвалидом: не читает, не пишет и не понимает. (Последствия автомобильного потрясения.) Гм… Очень жаль, конечно, хотя я его лично терпеть не могу, всю его породу англизированного бездушия: Англия без Байрона и без моря — всю его породу — за всю свою (Байрона и моря без Англии!) — но все же жаль, п<отому> ч<то> старик, и когда-то потерял сына[604]. Жаль-то жаль, но зачем давать ему в таком виде — меня на суд?? Теряю на этом деле 600 фр<анков> — два фельетона, не считая добрых двух дней времени на зряшную переписку. После переписки, и даже во вре*мя, грянули нарывы, целая нары*вная напасть, вот уже второй месяц вся перевязанная, замазанная и заклеенная, а прививки делать нельзя, п<отому> ч<то> три-четыре года назад чуть не умерла от второго «пропидона» (?) и Н<адежда> И<вановна> Алексинская[605] (прививала она) раз-навсегда остерегла меня от прививок, из-за моего неучтимого сердца. Вот и терплю, и скриплю. Но главное, Вера, дом. Войдите в положение: С<ергей> Я<ковлевич> человек не домашний, он в доме ничего не понимает, подметет середину комнаты и, загородясь от всего мира спиной, читает или пишет, а еще чаще — подставляя эту спину ливням, гоняет до изнеможения по Парижу. Аля отсутствует с 8 * ч<асов> утра до 10 ч<асов> вечера. На мне весь дом: три переполненных хламом комнаты, кухня и две каморки. На мне — еде*льная (Мурино слово) кухня, п<отому> ч<то> придя — захотят есть. На мне весь Мур: про*воды и приво*ды, прогулки, штопка, мывка. И, главное, я никогда никуда не могу уйти, после такого ужасного рабочего дня — никогда никуда, либо сговариваться с С<ергеем> Я<ковлевичем> за неделю, что вот в субботу, напр<имер>, уйду. Так я отродясь не жила. И это безысходно. Мне нужен человек в дом, помощник и заместитель, никакая уборщица делу не поможет, мне нужно, чтобы вечером, уходя, я знала, что Мур будет вымыт и уложен во*время. Одного оставлять его невозможно: газ, грязь, неуют пустого жилья, — и ему только девять лет, а дети все — безумные, оттого они и не сходят с ума.
вернуться Сноска внесена не была. Материал, видимо, уже ушел в печать (Современные записки. 1934. № 55. С. 240). вернуться Дата установлена по расположению в черновой тетради, адресат — по содержанию. вернуться Речь идет о книге В.Ф. Ходасевича «Державин», вышедшей в Париже в 1931 г. в издательстве «Современных записок». До этого небольшие фрагменты романа публиковались в газете «Возрождение», более крупные — в «Современных записках» (1929–1930, № 39-43). вернуться В черновой тетради Цветаевой сохранился набросок ее статьи «Державин». И хотя поводом для ее написания, очевидно, послужила книга Ходасевича, о самой книге в предполагаемом эссе практически не говорится Цветаева, в иносказательной форме, рассуждает об отношениях двух поэтов, которые представлены персонажами известной басни И.А. Крылова «Кукушка и петух» (1841). Ниже приводится текст наброска статьи «Державин» (публикуется впервые; РГАЛИ, ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 25, л. 4 об. — 7 об.) «Здесь в эмиграции существует мнение, что нам приходится писать друг о друге. Я не буду оспаривать, а хочу постепенно вскрыть. Но друг о друге, о ком же писать как не другу о друге. Ибо не о враге же писать — и не врагу же! Вражда слепа, так же как любовь полуслепа, так же как любовь — так <нрзб>. здесь одно черное — и полнозряща, яснозряща только дружба. <зачеркнуто: Кроме того, что значит, приходится> Равнодушие же — полная слепость, как белая лошадь на оба глаза и глаза уже покрыты сплошь больше: беленой. Но против одного я восстаю: приходится. Что значит приходится? Если судьбинно, внутренно согласна, если по бытовым или иным соображениям нет. Не из кого выбрать — так совсем не выбирать. Так я и девушкам посоветую, не тому пишущим. Вы терпите обывательский припев: Зачем же не боясь греха? Чудесно. Но думали ли вы друзья мои, что кукушку-то он похвалил до ее похвал, от чистого сердца и восторга, от чистого восторга сердца, за это самое ее куку (которое так чудно знаменуется с кукуреку) и что одна чистая душа в этом курятнике уже есть. А если есть одна чистая душа, то почему же не быть второй. — Но кукушка <сверху: петух>-то — обывательское возражение — похвалила его затем, чтобы он ее похвалил. Господи, как сложно*, как иезуитично и макиавельно для таких простых птиц и вещей! А главное при таком пении — откуда корысть? Что проще и естественнее петуху на кукушку и ей на него радоваться, когда на них радуются — сначала до конца все — все дети, все крестьяне и все поэты земли? И главное когда они оба заведомо так чудно поют, <поверх строки: певцы и в пении, своем и чужом, знают толк?> то есть когда оба — для себя и других — уже заведомо ценное. <зачеркнуто: Нет, радоваться проще чем расчитывать> Нет, плохой выбрал <сверху: дал> пример свой обыватель — мне Крылов выбрал именно этих двух несомненных в своей прелести птиц <пропущено слово> и не забудем — радостных <сверху: разностных> птиц. Петуху, пророчествующему <сверху: возвещающему> день и перемену погоды, нечего заискивать у кукушки, однообразной и оплакивающей своих детей, он может <зачеркнуто: только сочувствовать ее горю> сказать, что она <зачеркнуто: его> им хорошо <зачеркнуто: оплакивает> поет, равно как кукушке плакальщице не за чем подольщаться к <зачеркнуто: вестнику дня> петуху, <зачеркнуто: хвала ее скромней>, а <зачеркнуто: благодарна она ему за то, что он ей своей благодарностью может только> Это — разные дары и разные миры. И главное, оба, для лести и корысти, слишком заняты своим: он — солнцем <сверху: восходом>, она — потерянными птенцами, и каждый своим пением. Их взаимная хвала — чистейшая благодарность за то, что каждый другому — пением — помогает жить — украшает жизнь и этим помогает остальным жить. Так что басня Крылова кроме того, что — как большинство басен безнравственна <сверху: аморальна> но и fehlgeschlagen[2092]. Взял бы ворону, скажем, и сову <сверху: филина> — черное, ночное <сверху: кобчика скажем> — да. А этих — <зачеркнуто: его красноперого и ее рябую> невидимую в зелени, но только слышимую, такую любящую в зелени — нет. Всякая хвала — естественна, всякая корысть неестественна. Итак, обратно Крылову, и согласно Рильке — haben sollen wir![2093] А неверен пример — неверна и мысль. <…> _____ Не буду оспаривать, а попытаюсь вскрыть. Вслушаемся в слово друг о друге и услышим. Дружба с знания начинается, с узнавания <сверху: признания> роднит, дружба есть притяжение родства, духовное родство. И вот от женского скромного, но сильного лица кукушки, протестую <сверху: объявляю>: если я, кукушка, хвалю петуха, то не для того, чтобы он меня похвалил — за то, что я так хорошо плачу <сверху: кукую>, а за то, что я, слыша его обратное моему сторожевое пенье, может быть сама — радостно кукую. А за то, что мне от его „кукареку“ — легче жить. А потому, что он хорошо поет. А потому, что я на его кукареку радуюсь. И вот от мужского боевого лица петуха (которое мне, может быть, лично, больше к лицу) объявляю: Если я, петух, хвалю кукушку, то не для того чтобы она меня похвалила — за то, что я такой Потому что она меня похвалила — и сам знаю, что я хорошо пою! — то есть один за всех не сплю — а потому что мне, красноперому, боевому, сторожевому — ее женское унылое земное куку — нравится, такое другое и такое родное — НРАВИТСЯ. _____ То есть вникнуть в корень слов и наконец понять, что мы Вникнем в корень слова друг о друге и постараемся понять, что мы сами говорим. Друг — о друге. О ком же так и как не другу о друге. Сделали так, что обыватель на нас тычет, приписывая нам свои обывательские чувства. Далее: что значит „в эмиграции“, почему именно в эмиграции — приходится. Что меня касается, я здесь так же пишу о Пастернаке, как писала там, а если я иначе пишу о В.Ф. Ходасевиче, то вовсе не по признаку местному, для пишущего не существующему. При том В.Ф. Ходасевич давно <сверху: задолго> до здесь начался, как и я сама. Пишу я о Поплавском, например — скорее уж — по старой дружбе, если не личной, то сопричастной надличной — уходящего поколения». вернуться Гавриил (Гаврила) Романович Державин (1743–1816), поэт, государственный деятель, сенатор, был женат дважды: в первом браке на Екатерине Яковлевне Бастидон (1761–1794), во втором — на Дарье Алексеевне Дьяковой (1767-1842). Первый брак длился 16 лет, второй — 22 года. Детей он не имел ни от первого, ни от второго брака. В 1800 г., после смерти своего друга, сенатора Петра Гавриловича Лазарева (1743–1800), Держании принял на попечение пятерых его детей. вернуться Сергей Тимофеевич Аксаков — отец одиннадцати детей (четырех сыновей и семи дочерей), в том числе впоследствии троих писателей-славянофилов: Константина (1817-1860), Ивана (1823–1886) и Веры (1819–1864) Аксаковых. вернуться …радуется молодому Пушкину… — Державин в одну из первых своих встреч с Аксаковым поделился с ним, как и со многими другими из своего окружения, — впечатлениями о стихах Пушкина, прочитанных юным поэтом на публичном экзамене в лицее, Аксаков Державину давал Державина. — Речь идет о том, что знакомство Державина с Аксаковым в декабре 1815 г. вскоре переросло в едва ли не ежедневные встречи в доме Державина, во время которых Аксаков читал Державину его же произведения «С каждым днем эти чтения становились Державину все более необходимы. Он к ним привык, как к лекарству, утишающему боль» (Ходасевич В. Собр. соч.: В 4 т, Т. 3: Проза. Державин. О Пушкине. М.: Согласие, 1997. С. 383). вернуться В «Последних новостях» (13 мая 1934 г.) был опубликован фрагмент очерка об А. Белом: «Из рукописи „Пленный дух“ (Моя встреча с Андреем Белым (Цоссен)». вернуться Последствия автомобильного потрясения. — 17 января 1934 г. такси, в котором ехал П.Н. Милюков е женой, столкнулось с другим автомобилем. П.Н. Милюков получил травму головы и по совету врачей уехал на несколько недель на юг Франции. …потерял сына — сын П.Н. Милюкова, Сергей, был убит на фронте в 1915 г. вернуться Алексинская Надежда Ивановна (1892–1929) — врач. Работала во Франко-русском госпитале под Парижем. Знакомая Эфрона и Цветаевой, См. также письмо к Н.П. Гронскому от 6 октября 1928 г. и коммент. 15 к нему. (Письма 1928–1932. С. 189, 192). |
