Поскольку я умиляюсь и распинаюсь перед физической немощью — постольку пренебрегаю — духовной. «Нищие духом» не для меня. («А разве Вас не трогает, что человек говорит одно, а делает другое, что презирает даже дантовскую любовь к Беатриче, а сам влюбляется в первую встречную, — разве Вам от этого не тепло?» — мне — когда-то — в берлинском кафе — Эренбург. И я, холоднее звезды: — Н Е Т.)[1962]
И Вам — нет. На всё, что в Вас немощь — нет. Руку помощи — да, созерцать Вас в ничтожестве — нет. Я этого просто не сумею: ноги сами вынесут — как всегда выносили из всех ложных — не моих — положений: Und dort bin ich gelogen — wo ich gebogen bin. [1963] Я не идолопоклонник, я только визионер[1964]. МЦ. Спасибо за Raron[1965]. Спасибо за целое лето. Спасибо за правду. Beh*t Dich Gott! — es war zu sch*n gewesen Beh*t Dich Gott — es hat nicht sollen sein. [1966] _____ <Приписка на полях:> А рождение мое — 26-го русск<ого> сентября (9-го Окт<ября> по-новому)[1967] день Иоанна Богослова — с субботы на воскресенье — полночь Впервые — «Хотите ко мне в сыновья?» С. 64–66, СС-7. С. 616–618. Печ. по СС-7. 90-36. А.А. Тесковой Vanves (Seine) 65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin — но пишу еще из Савойи: последний день! — 16-го сентября 1936 г., среда. Дорогая Анна Антоновна — Вы меня сейчас поймете — и обиды не будет. Месяца два назад, после моего письма к Вам еще из Ванва, получила — уже в деревне — письмо от брата Аллы Головиной — она урожденная Штейгер, воспитывалась в Моравской Тшебове — Анатолия Штейгера, тоже пишущего — и лучше пишущего: по Бему — наверное — хуже[1968], но мне — лучше. Письмо было отчаянное: он мне когда-то обещал, вернее я у него попросила — немецкую книгу[1969] — не смог — и вот, годы спустя — об этом письмо — и это письмо — вопль. Я сразу ответила — отозвалась всей собой. А тут его из санатории спешно перевезли в Берн — для операции. Он туберкулезный, давно и серьезно болен — ему 26 или 27 лет. Уже привязавшись к нему — обещала писать ему каждый день — пока в госпиталь, а госпиталь затянулся, да как следует и не кончился — госпиталь — санатория — невелика разница. А он уже — привык (получать) — и мне было жутко думать, что он будет — ждать. И так — каждый день, и не отписки, а большие письма, трудные, по существу: о болезни, о писании, о жизни — всё сызнова: для данного (трудного!) случая. Усугублялось всё тем, что он сейчас после полной личной катастрофы — кого-то любил, кто-то — бросил (больного!) — только об этом и думает и пишет (в стихах и в письмах). Мне показалось, что ему от моей устремленности — как будто — лучше, что — оживает, что — м<ожет> б<ыть> — выживет — и физически и нравственно — словом, первым моим ответом на его первое письмо было: — Хотите ко мне в сыновья? — И он, всем существом: — Да. _____ Намечалась и встреча. То он просил меня приехать к нему — невозможно, ибо даже если бы мне швейцарцы дали визу, у меня не было с собой заграничного паспорта — то я звала (мне обещали одолжить денег) — и он совсем-было приехал (он — швейцарец и эта часть ему легка) — но вдруг, после операции, ухудшение легких — бессонница — кашель — уехал к себе auf die H*he[1970] (санатория в бернском Oberland’ е). Дальше — письма, что м<ожет> б<ыть> на зиму переедет в Leysin, и опять — зовы. Тогда я стала налаживать свою швейцарскую поездку этой осенью, уже из Парижа, — множество времени потратила и людей вовлекла — осенью оказалось невозможно, но вполне-возможно — в феврале (пушкинские торжества, вернее — поминание, а у меня — переводы). Словом, радостно пишу ему, что всё — сделано, что в феврале — встретимся — и ответ: Вы меня не так поняли — а впрочем и я сам то*чно не знал — словом (сейчас уже я говорю) в ноябре выписывается совсем, ибо легкие — что* осталось — залечены, и процесса — нет. Д<окто>р хочет, чтобы он жил зиму в Берне, с родителями, — и родители тоже, конечно, — он же сам решил — в Париж — п<отому> ч<то> в Париже — Адамович — литература — и Монпарнас[1971] — и сидения до 3 ч<асов> ночи за 10-ой чашкой черного кофе — — п<отому> ч<то> он все равно (после той любви) — мертвый. _____ (Если не удастся — так в Ниццу, но от этого дело не меняется.) _____ Вот на что* я истратила и даже растратила le plus clair de mon *t*[1972]. _____ На это я ответила — правдой всего существа. Что нам не по дороге: что моя дорога — и ко мне дорога — уединенная. И все о Монпарнасе. И все о душевной немощи, с которой мне нечего делать. И благодарность за листочек с рильковской могилы. И благодарность за целое лето — заботы и мечты. И благодарность за правду. Вы, в открытке, дорогая Анна Антоновна, спрашиваете: — М<ожет> б<ыть> большое счастье? И, задумчиво отвечу: — Да. Мне поверилось, что я кому-то — как хлеб — нужна. А оказалось — не хлеб нужен, а пепельница с окурками: не я — а Адамович и К0. — Горько. — Глупо. — Жалко. _____ Никому ни слова: ни о нашей дружбе, ни о его Париже — уезжает он, кажется, обманом — ибо навряд ли ему удастся убедить родителей и врачей, что единственное место, где он может дышать — первое по туберкулезу место Европы. Есть у меня к нему несколько стихов. Вот — первое: Снеговая тиара гор — Только бренному лику — рамка. Я сегодня плющу — пробор Провела на граните замка. Я сегодня сосновый стан Догоняла на всех дорогах. Я сегодня взяла тюльпан — Как ребенка за подбородок. [1973] _____ Лето прошло как сон.
Все утра уходили на: ежедневное письмо — ему, ежедневное письмо — домой. В перерыве переводила Пушкина. Много ходила. Мур был на полной воле и совершенно одичал — но не моей дикостью: одинокой, а — дикостью постоянного и невозбранного общения — здесь были дети и подростки — совсем вышел из берегов. Поскольку он легок, послушен и даже покладист — наедине, постольку труден (для меня!) — на*-людях. Он глубоко*-невоспитан, просто — диву даюсь — при моем постоянном нажиме — и примере. Об осно*вах человеческого общежития не имеет понятия. Знает только свои страсти и желания. вернуться В ответном (единственном сохранившемся) письме от 18 сентября 1936 г. Анатолий Штейгер пишет Цветаевой: 18 сентября 1936 Какое счастье, что Вы не отложили отсылки стихов хотя бы на один день. Я бы их тогда наверное не получил. Мне такие стихи…[2101] Впрочем, все Ваши письма были как эти стихи. Вчерашнее письмо… Да, Вы можете быть, если захотите — «ледянее звезды». Я всегда этого боялся, (всегда знал эту Вашу способность) — и поэтому в первом же своем письме на 16 страницах — постарался Вам сказать о себе всё, ничем не приукрашиваясь, чтобы Вы сразу знали, с кем имеете дело и чтобы Вас избавить от иллюзии и в будущем — от боли. Я предупреждал Вас, Марина, (в этом письме, правда, было сказано всё — и о «Монпарнасе» и даже о milieu[2102]) — и в последующих всех письмах я всегда настаивал на том же самом. Между моим этим письмом на 16 страницах и моим письмом последним — нет никакой разницы. Ни в тоне, ни в содержании, ни в искренности, — никакой. Но зато какая разница в Ваших ответах на эти письма… После первого Вы называли меня сыном, — после последнего Вы «оставляете меня в моем ничтожестве». Объясняю это себе тем, что в моих письмах Вы читали лишь то, что хотели читать. Вы так сильны и богаты, что людей, которых Вы встречаете, Вы пересоздаете для себя по-своему, а когда их подлинное, настоящее всё же прорывается, — Вы поражаетесь ничтожеству тех, на ком только что лежал Ваш отблеск, — потому что он больше на них не лежит. Вы совершенно правы, конечно, Вы «визионер». Но каково тем, кого Вы «увидите», насмотритесь и потом — перестаете видеть. Меня Вы не полюбили, а по-русски «пожалели», за мои болезни, одиночество, — хотя я и отбивался всё время и уверял Вас, что мои немощи физические, — для меня второстепенное, что я жду от Вас помощи не от них, а от совсем другой и почти неизлечимой болезни. Потому что, когда мне нужен врач, — я иду к врачу, когда мне нужны деньги — иду к моим швейцарцам, — к Вам же я шел, надеясь получить от Вас то, что ни врачи, ни швейцарцы мне дать не в состоянии. Вы же в ответ: — Да, Вы больнее, чем я думала, — и сразу: — «холоднее звезды». Марина, помните, как в одном из моих писем из Берна, я писал, что боюсь причинить Вам боль, но боюсь также и боли, которую причинить мне можете Вы. Потому что до «встречи» с Вами я, — не слова, — больше уже ни на что не надеялся и не хотел надеяться. Вы обещали мне, что Вы мне никогда боли не сделаете, — не обвиняю Вас, что Вы не сдержали своего обещания: Вы, ведь, это обещали мне воображенному, а не такому, каков я есть. «Чем же и кем же нужно быть», чтобы ждать откровений от Адамовича… Вспоминаю беспощаднейшую и остроумнейшую correction[2103], которую Вы прописали Адамовичу в Благонамеренном[2104]. Но Адамович пишет ведь не только капризные критические статьи по газетам. Если Вы читали его Комментарии в Числах и Совр<еменных> Зап<исках>[2105], «Рамона Ортиса» в Числах[2106], некоторые его стихи, то неужели Вы всё же будете обвинять и Адамовича в ничтожестве… Но этот спор бесполезен, я не хочу спорить с Вами, выискивать аргументы, чуть ли не «полемизировать», — Вы меня благодарите за лето, — я благодарю Вас за чудо: Beh*t Dich Gott! es war zu sch*n gewesen — Beh*t Dich Gott — es hat nicht sollen sein (Вы пишете, что Аля «блистательно» обошлась без Вас. Я Алю знаю. Нет, не блистательно… Думаю, хотя мы с ней об этом никогда не говорили. Но кто Вас больше Али любит и понимает.) Любящий Вас и благодарный А.Ш. (Письма Анатолию Штейгеру. С. 130 1.33). вернуться Ибо где я согнут — я солган… (пер. с нем. М. Цветаевой). — См. коммент. 1 к письму к А.Э. Берг от 4 марта 1935 г. вернуться От vision — мечта, видение (фр.). — По поводу «визионерства» Цветаевой см. в письме А. Штейгера. вернуться По-видимому, Цветаева благодарит Штейгера за фотографию могилы Рильке (на кладбище близ поселка). См. также письмо к А.А. Тесковой от 16 сентября 1936 г. вернуться Храни тебя Бог, это было бы слишком прекрасно! Храни тебя Бог, этому не суждено было быть (нем.). (Перевод М. Цветаевой.) Эти слова немецкого поэта Йозефа Виктора фон Шеффеля Цветаева неоднократно приводи т в своих письмам к разным адресатам. вернуться Правильно — 8 октября. Согласно правилам, к датам прошлого века прибавляется 12 дней. Разница в 1 день у Цветаевой образовалась из-за того, что к датам церковных праздников (она родилась в день Иоанна Богослова), отмечавшихся в начале века по старому стилю, при переходе на новый стиль прибавлялось 13 дней. вернуться Цветаева и А. Бем, действительно, по-разному оценивали творчество брата и сестры. А. Бем критически относился к поэзии А. Штейгера. «Очень „прост“ в своей поэзии А. Штейгер. Но прост не „простотой“, а тем, что за этой простотой ничего нет. Это голая форма простоты и пустоты», — писал в 1934 г. критик (Бем А. Письма о литературе. Praha, 1996. С. 179). Зато иная картина была в его отношении к стихам А. Головиной. Во вступительном слове на вечере Аллы Головиной в Праге осенью 1933 г. Бем охарактеризовал ее как «настоящего поэта во всей полноценности этого слова» (Там же. С. 150). вернуться …немецкую книгу — Цветаева просила Штейгера о книге: «о которой я давно — третий год — мечтаю, книге, которую — будь я — не я — я бы давно себе подарила. Sigrid Unsed: Christin Laurins-tochter. 1. Theil. Der Kranz.» (Сигрид Унсед: Кристин — дочь Лавранса. Часть]. Венок. — нем.) (Письма 1928-1932. С. 528). вернуться Накануне отправки письма к Тесковой Цветаева получила от Штейгера сообщение, где он, по-видимому, обмолвился о предстоящей встрече в Париже с Адамовичем. Ответ Цветаевой был категоричен: «Там, где нужен Адамович — не нужна я*, упразднена я*, возможен Адамович — не возможна я…» (Письмо А.С. Штейгеру от 30 сентября 1936 г., см.) Сохранилась дневниковая запись А. Штейгера (от 1 января 1937 г.), которая дополняет уже известную историю взаимоотношений Цветаевой и Штейгера и разрыва между ними, которую составитель приводит с некоторыми сокращениями и которую следует рассматривать с учетом содержания сентябрьских писем Цветаевой Штейгеру: «Вчера пришло письмо от Марины Цветаевой, в котором она сообщает, что не хочет перетаскивать в новый год того, что было в старом, и поэтому говорит мне „все“. Что она говорит… Между прочим, теперь я уверен (раньше у меня этой уверенности не было), что то ужасное ее письмо от 15 сентября было продиктовано ненавистью к Адамовичу или даже ревностью. Как она может думать, что наши отношения после этого письма могли оставаться прежними… Написал ей следующее, очень искренно (правда, я мечтал о ее дружбе и от этой дружбы ожидал почти чуда): „Марина, Вы спрашиваете, что случилось между моими тебе зовами к вам и последующим „молчанием, отписками, оттяжками, изъявлениями благодарности“? Вы не знаете, что случилось? „Случилось“ Ваше письмо от 15 сентября, которое меня убило своей незаслуженностью и неожиданностью — так черепица падает с крыши на ничего не ожидающего прохожего, — своим ледяным тоном, своим пренебрежением, почти брезгливостью, своей безжалостностью — Вы, ведь, знали, что помимо самой настоящей невыдуманной болезни, я был как и всегда почти без сил от привычного отчаяния перед жизнью и вообще всем, — Вы все это знали и все же Вы это письмо мне написали и мне отослали… Я был всегда с Вами честен до конца и еще в моем первом письме сделал все, чтобы себя не приукрасить. Вы знали, что я такое (или должны были знать), пока случайная моя фраза о том, что я сижу на Монпарнасе и люблю говорить с Адамовичем (но ведь это было и в первом письме) — Вас не поразила (в первом моем письме Вы об этом наверное просто не захотели читать, этого не заметили), — не поразила Вас настолько, что Вы изменили ко мне все Ваше отношение и, вместо слов и тона, к которым я привык и которых я ждал, — я услышал чужой пренебрежительно ледяной голос о том, что Вы „не распластываетесь перед духовной немощью“, что Вы „холоднее звезды“ говорите „нет“, — что „ноги сами выносят Вас из всякого ложного положения…“ У меня руки опустились. Я не спорю, ни о чем не спорю, — конечно, ничтожество — ничтожно, конечно Монпарнас не Бог весть какое достойное место (только Адамовича не отдам, он говорит замечательные вещи), — да и фраза моя о Монпарнасе и Адамовиче вероятно была неловкая, — но меня просто оглушило то, что Вы, после всех Ваших слов высокого человеческого внимания, высокой любви, высокой дружбы, — вдруг нашли возможность со мной говорить таким тоном и таким ужасным голосом… И я сразу сделал вывод, — значит, никогда меня не любила, значит, не я, такой как я есть, нужен (о Монпарнасе можно было написать, что он ничтожен, но если бы это писалось человеку, которого любишь, — то слова бы пришли совсем иные, и тон иной, — более даже убеждающие в ничтожестве Монпарнаса и могущие действеннее помочь из „Монпарнаса“ выбраться), — значит любила не меня, а кого-то воображенного, на меня не похожего, — если даже руку не смогла остановить самая обыкновенная жалость и пощады не было уже до конца… На наши отношения я смотрел как на чудо и я верил Вам… Я думал, что Вы мне поможете жить, снова жить научите, заразите своей жизнью. Вместо этого Вы вдруг резко выдернули руку…» (Цит. по кн.: Письма к Анне Тесковой. 2008. С. 449-450). вернуться См. письмо к А.С. Штейгеру от 1 сентября 1936 г. и коммент. 9 к нему. |
