Вот, мой родной, по полной чести и совести, что* я думаю об этих Ваших стихах. Пришлите еще, если есть. И — пишите еще, этого дыхания Вам ничто не сузит. Пусть стихи будут Вашим безграничным вздохом.
И опять возвращаюсь к письмам и стихам. Слейте. Берите из себя письменного (не из писем, а из того, кто — или верней: что* их в Вас) пишет.) Отождествите поэта с человеком. Не заставляйте поэта говорить ни жёстче, ни презрительнее, ни горше, чем говорит человек (не когда с другими говорите, и м<ожет> б<ыть> даже — не когда со мною, а — с собою).
Ведь смотрите: Ваше письмо и Ваши стихи — на той же бумаге, тем же чернилом, тою же рукою, тем же присестом руки — и два разных существа. Человек (Вы*) — несправедливо и неправедно — беззаботностью друзей и близких, пропустивших начало болезни — обреченный, 26 лет (?)[1842] — не-жить, отсутствовать, смотреть на горы — вместо того чтобы их брать, да еще — поэт, т. е. самая уязвимая, и в полном здоровье непрерывно ранимая природа — этот человек, почти мальчик, находит в себе мужество сказать: «…и умирают от чахотки под мостом, тогда как я сейчас в отличных условиях» тогда как в священном праве был бы прямой удар Богу: — Почему столько идиотов, моих сверстников, растрачивают свой избыток сил: мускулов — дыхания — сердца — крови — по футбольным и иным площадкам, топчут его — на этих площадках — ногами — Твое дыхание — ногами топчут! — тогда как я, существо разумное и одушевленное, а м<ожет> б<ыть> и избранное — просто не могу дышать. Кто взял мои легкие? За что?
— Нет, Вы думаете о несчастнейших себя: о подмостных, о вконец недвижных — во всем Вашем вопле (чистого отчаяния) ни звука — упрёка и справедливого бы негодования — никакого равнения по счастливейшим. Ваш вопль — чист.
А поэт — Вы* — больничную палату берете в кавычки. И Вы думаете я* ему — верю??
О Вашей болезни («так может длиться годами, десятилетиями…») я Вам напишу отдельно, я об этом непрерывно думаю — и тут нужно что-то решить раз-навсегда.
Но так как я Вам каждый день обещала — радость (а письмо невольно вышло серьезное) — вот стихи, единственное достоинство которых — тождество с бывшим (и сущим во мне каждый день и час моей жизни).
До завтра!
М.
Снеговая тиара гор —
Только бренному лику — рамка.
Я сегодня плющу — пробор
Провела на граните замка.
Я сегодня сосновый стан
Догоняла на всех дорогах.
Я сегодня взяла тюльпан —
Как ребенка за подбородок.
[1843] _____
МЦ.
16-го — 1 7-го августа 1936 г.
Савойя.
Впервые — Опыты. VIII. С. 21 25. СС-7. С. 592-595. Печ. по СС-7.
77-36. А.С. Штайгеру
Женева
3-го сентября 1936 г.[1844]
— Может быть только во времена Герцена и Огарева и их Наташ[1845] с такой горечью из Швейцарии — в Швейцарию же — посылались приветы
МЦ.
Впервые — Труды симпозиума в Лозанне. С. 75. (публ. С. Карлинского). СС-7. С. 595. Печ. по СС-7.
78-36. Б.Г. Унбегауну
Приветствую дорогого и милого Бориса Генриховича из Женевы, где я зайцем — на несколько часов[1846].
Очень, очень жалею, что не дождалась Вас в Moret.
До скорой встречи! — которой очень жду и радуюсь.
МЦ.
Женева, 3-го сент<ября> 1936 г.
Впервые — Марина Цветаева в XXI веке. 2011. С. 277. Печ. по тексту первой публикации.
79-36. А.С. Штайгеру
Я сама хотела бы быть этой курткой[1847]: греть, знать, когда и для чего — нужна.
МЦ.
3-го сентября 1936 г.,
кажется — четверг.
С<ен>-Пьер — Женева
Впервые — Труды симпозиума в Лозанне. С. 74 (публ. С. Карлинского). СС-7. С. 595. Печ. по СС-7.
80-36. А.С. Штайгеру
S<ain>t Pierre de-Rumilly
Haute Savoie
Ch*teau d’Arcine
3/4-го сентября 1936 г.
МОЯ ЖЕНЕВА (3-го сент<ября> 1936 г.)
Вчера, после женевской поездки, я окончательно убедилась в полнейшей безнадежности нашего личного свидания. — И вдруг мне вспомнилось странное по жестокости слово совсем молодого Государя — земцам, кажется: — Не смейте мечтать[1848]. (И — посмели.) Итак, я после вчерашней поездки поняла, что не смею и мечтать. Теперь слушайте внимательно, ибо во мне, как Вы уже могли заметить, живет тот самый пастернаковский — Всесильный бог деталей[1849] — и я бы себя определила как некоего «miniaturiste en grand» et m*me — en geant — et m*me en immense[1850].
Итак — накануне меня запросили: — Хотите завтра в Женеву? — И я сказала да, п<отому> ч<то> у меня были для Вас вещи, и я не хотела отправлять через чужие руки — чтобы другой писал квитанцию. И — одинаково-главное, ибо я не* эгоист — хотела показать Муру Женеву, т. е. дать ему возможность, в близком уже, классе его — хвастаться.
На другое утро и целое утро — занималась упаковкой Ваших посылок и приведением нас с Муром в более или менее швейцарский вид. Жду машины с 10 ч<асов> и — со страхом: башмаки еще не начищены, identit*[1851] еще не вынуто, Мур еще не мыт — и т. д. Но 10 ч<асов> — 11 ч<асов> — 12 ч<асов> машины нет. Вылезаю из своей пещеры — в сад, наведаться. Хозяйский сын (тот, что пишет о Радищеве, — мой умственный друг)[1852] — М<арина> И<вановна>, Вы с Муром одни поедете в Женеву — ни мама ни Вера[1853] не едут. — Тогда я не поеду — ибо я в Ж<еневе> ничего не найду — ни даже озера — а если найду, то там и останусь и уже во всяком случае не найду машины. Что* я буду делать одна, да еще с Муром, в чужом городе, без паспорта и будучи мной?? — Бегу оповещать Мура. Он — убит, но не показывает. Но как всегда в моей жизни — я-то приняла всерьез — да еще в какой, а — оказывается, так, слова, неопределенность. Иду к хозяйке и слегка уговариваю (знаю одно: мне нужно отправить вещи!). Она неопределенно отказывается и соглашается. А уже — час, уже обед (бесконечный), — уже два, автомобиля — нет. Словом, чтобы не изводить Вашего внимания и зрения зря — машина приехала в 4 ч<аса> (вместо 10 ч<асов>!) — ее заказывали по телефону через почту и произошла путаница — а выехали мы — со всеми сборами — в 4 * ч<аса>. Дорога — дивная, но я думаю о своих пакетах, уже совсем готовых и надписанных[1854].
