И — боялись. <)>[1791]
_____
Вчера вечером в большой за*мковой зале были танцы: сначала — ваши, потом — наши, и чудно танцевала одна пара — венгерку: люто. Вся Венгрия вставала — с Марией Вече*рой[1792]. А потом одна женщина пела — изумительные стихи Фета — помните?
Рояль был весь раскрыт — и струны в нем дрожали.
Как и сердца у нас — за песнею твоей.
[1793] Это Фет писал — чужую любовь: Наташу Кузминскую[1794], Наташу Войны и Мира, от которой в ту ночь, которую она всю насквозь пропела, навсегда ушел человек, к<оторо>го она любила (брат Льва Толстого — Сергей). Это было в Ясной Поляне, в Фет был гость — и его никто не любил — и благодаря ему — та ночь осталась — тот рояль по сю ночь раскрыт[1795]. Я бы все свои стихи отдала за строки:
— Как только веровать в рыдающие звуки, —
Тебя любить — обнять — и плакать над тобой
Больше о любви я ничего не знаю.
М.
22-го августа 1936 г, суббота [1796]
Мой дорогой деточка! Разве мы с вами — оба вместе взятые — не стоим 50-ти швейцарских: 250-ти французских, да еще — дутых! — франков, да еще данных мне — ни за* что ни про* что — бельгийцами??? Ваш приезд у меня есть — и он собственно заработанный — двухчасовым стоянием и чтением — этим маем в Бельгии[1797]. Только я, за ненужностью, эти бельг<ийские> франки оставила в Ванве и всё дело в том, чтобы их здесь у кого-нибудь получить.
Теперь — всерьез: моей просьбы о Вашем приезде — не ждите. (Мне хочется — не резон, а пожалуй — и обратный резон.) Я — активист обратного направления: отказа. «Entbehren sollst du, selbst entbehren»[1798]. Ho entbehren[1799] я — только за себя.
Для меня — довод — Вы*, Ва*ше желание (или необходимость). Тогда — желайте сильнее — и приезжайте. Мне нужно — если Вам нужно. (Потому что я Вас люблю, а не себя.) Итак: деньги мои и настолько несуществующие, что даже (с мая) не разменяны. У нас е Вами — cause commune[1800]. Кроме того. Вы — весь — моя тайна, всё Ваше и к Вам у меня — втайне, это наше дело, мы — наше с Вами дело — поняли? Не считайтесь ни с чем, кроме своего здоровья и насущности своего желания. Вам — знать.
Не прогадайте! Не променяйте первенства на чечевицу бытовой (хотя бы самой похвальной) одумки. Нас с детства учили: деньги — грязь. Не промельчите — и себя, и меня, и всей чудесности нашей встречи. Разве это та*к уж часто бывает??
Итак: 1) Когда бы Вы могли приехать (надо предупредить, чтобы была комната), 2) Когда Вам нужны деньги? На возобновление паспорта вышлю по первому слову, к<отор>ое — просто — да. Остальное — по достаче.
Последний вопрос — уже не бытовой: почему Вам именно сейчас хочется (или нужно) меня видеть? Проверяете — кого и что*?
На все три вопроса ответьте возможно точней — и быстрей.
До этого, пожалуй, писать не буду. Потом — сообщу все бытовые детали.
М.
И пишите мне, пожалуйста, настоящие письма, а не картонки![1801] (Шучу). — Как новый госпиталь? Вы там один в палате? Расскажите подробно всё докторское: как рана (или уже шрам?) — когда встаете — всё, всё. А в ноябре я Вас в Париж не пущу — худший месяц. В Париж ты ко мне приедешь весной.
<Приписка на полях:>
Вам здесь со мной будет чудно. Хотите — сад, хотите — моя берлога, Вы будете лежать, а я буду сидеть рядом — можете даже спать при мне: я люблю спящего человека. За два-три дня отдохнете, я Вам не дам уставать. — Жду решения.
Впервые — Опыты. VII. С. 8–13. СС-7. С. 580–584. Печ. по СС-7
73-36. A.3. Берг
S<ain>t Pierre-de-Rumilly
Haute Savoie
Ch*teau d’Arcine
28-го августа 1936 г., русское Успенье
Дорогая Ариадна! А я Вам последняя писала — из Ванва, сразу после Moret.
Как видите — я в Савойе — (мы с Муром) — в настоящем феодальном замке — XIII века, для меня, к сожалению, слишком сохранном, слишком приспособленном к человеческому образу жизни — есть и вода, и электричество, и — увы — мебель, хотя и не новая, но явно — не та* — но я забралась на чердак, в никем не оценённую комнату — вроде пещеры, с крохотным оконцем, пробитым во всей толще стенки — и каменным полом en pierres de taille[1802] — и здесь блаженствую, т. е. пишу все утра. А Мур в ней только спит — целый день гоняет (как у Вас с Верой) с на* год младшим мальчиком и на* пять младшей девочкой — под надзором одного 15-летнего полуюноши.
Погода — дивная — и заслуженная.
Но спутников, увы, для пешего ходу — нет, все ездят на автомобиле — то в Chamonix, то в Annecy, а мне нужно — просто горы, без названия и — главное — без компании. Поэтому хожу одна — не особенно далёко, п<отому> ч<то> не только теряю чувство направления, а как родилась — потеряла. Рву орехи — единственное, что здесь есть в изобилии, ибо фрукты погибли — все.
Пишу немножко своё. Перевожу Пушкина[1803].
Очень жду от Вас весточки — о себе, о Вашей работе, о планах, о детях. Не поленитесь! Я здесь наверное еще пробуду дней десять.
Мур приветствует девочек — и Вас, конечно.
А я — обнимаю.
МЦ.
Впервые — Письма к Ариадне Берг. С. 74. СС-7. С. 506–507. Печ. по. СС-7.
74-36. А.С. Штайгеру
S<ain>t Pierre-de-Rumilly
Haute Savoie
Ch*teau d’Arcine
29-го августа 1936 г, суббота, третий час дня.
(Списано из моей черновой тетради, куда записываю всё)
Чтобы делать пометки на Фаусте (на этот раз — не гётевском, а народном: «Historia von Doktor Johann Fausten, dem weitbeschrieenen Zauberer und Schwarzk*nstler, wie er sich dem Teufel auf eine gewisse Zeit verschrieben, was er hierzwischen f*r seltsame Abenteuer gesehen, selbst angerichtet und getrieben, bis er endlich seinen wohlverdienten Lohn empfangen — 1587. —»[1804]
— оттачиваю карандаш и обогнув спящий послеобеденным сном замок — мимо спящих собак — по страшной жаре, от которой сосны трещат, точно их жарят — иду с книгой — куда глаза глядят, т. е. приблизительно зная, что выйду на верхнюю скамейку по дороге в С<ен-> Лоран. И — внезапно понимаю, что иду к гадалке. Но для этого нужно отыскать те самые скалы, где, по слухам, она живет. Скал — много: верхних — нижних — дальних — ближних — где? Сверху вижу группу камней — что-то не ту, и без всякого дома, и нижнюю и — зная, что надо подниматься — спускаюсь. Три больших камня, внизу — Борн (как на мосту написано: Le Born (der Born, Oheim K*hlebom[1805] (Ундина). — Не то. — Обратно вверх по тропинке на кру*то-восходящее шоссе. Над головой — если очень закинуть — холм с смутным гребнем скал. Карабкаюсь мимо одинокого дома, по явно-принадлежащему ему свежее-скошен-ному — бритому — откосу, упираюсь в каменную стену — невысокую, но неудобную — смутно слышу мужской голос: — «En voil* encore une qui…» (a une[1806] — в голубом немодно-широком с воланами платье — и с седою головой! И лазит как коза: беспрепятственно) — итак, упираюсь в стену и не желая пуще изумлять — голос и его собеседника, т. е. откровенно по-козьему пересекать — отыскиваю в стене брешь, и так, по отдельным камням, перелезаю. Новый подъем, на этот раз уже отвес — уже лесной. Лезу и чувствую — то. Сердце гулко (ушами слышу) бьется: ух! ух! ух! — но — приятно, без задыхания, от чистого волнения. (Так, впрочем, бывает — и разрывается.) Перед самым верхом обнаруживаю всё время сопутствовавшую мне лесную тропинку, но решаю — кончить как начала* — по отвесу. Долезла. Те скалы. (Пот льет и сохнет. Слизала каплю — солёная как слеза. И кровь — соленая. Не может быть человеку — весело.)
