И недавно читала в письме Lespinasse… Жюли де Леспинас (1732–1776) — французская писательница, хозяйка парижского салона. Автор книги, составленной из писем к горячо любимому человеку, графу Франсуа де Гиберу (1744 1790), военному деятелю и писателю. Опубликована в 1809 г. Цветаева упоминает, вероятнее всего, дополненное издание 1906 г. («Correspondance entre Mlle de Lespinasse et le Comte de Guibert»).

Намерение (фр.).

Выставлению напоказ (фр.).

Сережа и Леонид Каннегисеры персонажи очерка Цветаевой «Нездешний вечер», посвященного М.А. Кузмину (СС-4). Лулу, их сестра — Каннегисер Елизавета Иоакимовна (1897 1943). В эмиграции во Франции. В годы войны депортирована в Германию.

Адамович был дружен с Лулу, посещал ее дом. «Лулу для всех ее бесчисленных петербургско-парижских приятелей, чудный человек, воплощенная, беспредметная, непрерывная восторженность и восхищенность, все схватывающая с полуслова, инстинктом, „кожей“ мгновенно понимавшая то, что другим надо было бы втолковывать часами…» (Адамович Г. Смерть и время. Русский сборник. Париж. «Подорожник», 1946. Кн. 1. С. 180). Цветаева, по-видимому, также бывала в этом доме. В ее записной книжке сохранился парижский адрес Е.И. Каннегисер: Ibis rue Troyon, 17-е (НЗК-2. С. 430).

См. письмо к С.Н. Андрониковой-Гальперн от 3 апреля 1933 г.

К.В Мочульский. — См. коммент. 3 к письму Н.П. Гронскому от начала января 1933 г.

Трейл Роберт — шотландец, славист, одно время работал в Москве. Был коммунистом, в июле 1937 г. погиб, сражаясь в Испании.

Д.П. Святополк-Мирский в сентябре 1932 г. вернулся в СССР. В мае 1933 г. совершил поездку в Ташкент и Сталинабад с целью сбора материалов для «Истории фабрик и заводов».

На все упреки Цветаевой Руднев ответил пространным письмом от 22 мая 1933 г. См. ниже.

 В начале 1933 г. Цветаева послала текст своих воспоминаний о Волошине М.В. Сабашниковой, его первой жене (см. о ней в письме Г.П. Федотову от 6 марта 1933 г. и коммент. 3 к нему), с указанием мест в очерке, выкинутых редакцией. Сабашникова ответила Цветаевой (письмо не сохранилось) и по тому же поводу написала 28 марта 1933 г. письмо другой своей корреспондентке — М.С. Цетлиной, как имеющей отношение к редакции журнала. В нем Сабашникова писала:

«<…> Когда получилось известие о смерти Макса и мне стали посылать эти плоские и частью издевательские статьи о нем, мне хотелось найти Вас, и, зная, как Макс любил Вас обоих и как Вы с ним были дружны, просить Вас что-нибудь сделать, чтобы сохранить его образ, таким путем искаженный в эмиграции.

Неужели мало его мученичества в Советской России!

Между тем я получила от Марины Цветаевой ее прекрасные воспоминания о нем. Это миф о Максе, то есть правда о нем. Для многих эти воспоминания были большим удовлетворением. Макса больше знают и ценят в культурном мире, чем это можно думать. Один известный немецкий композитор, живший всегда в России, побывав теперь в Париже, где исполнялись его вещи, говорил мне, что в эмиграции подчас так же преследуется все духовное, как в Советской России. Я поверила ему, когда видела, что вычеркнула редакция „Современных Записок“ из воспоминаний. Это такое же безвкусие, как если бы в равеннских мозаиках замазали золотой фон. Все остальное без конца, который целиком вычеркнут, просто не имеет смысла, или имеет стиль анекдотов Я слышала, что Вы имеете отношение к „Совр<еменным> запискам“ и хотела просить Вас заступиться за Макса, спасти его истинный образ.

Помните, каким верным другом он был всегда; он бы за каждого из нас заступился, и я думаю, что во имя этой дружбы Вы, верно, что-нибудь можете достичь в этом направлении. Эти последние страницы воспоминаний, как завет самого Макса лучшее, что он дал нам. Это, действительно, „живое о живом“! И нужное душам, захлебывающимся в болоте» (Новый журнал. 1990. С. 259.)

16 мая Руднев переслал это письмо Цветаевой: «Посылаю Вам письмо М. Сабашниковой-Волошиной, которое переслано нам получившей его М.С. Цетлиной. Поскорее верните его по прочтении, я его должен сообщить редакции.

Вы, конечно, легко можете себе представить, насколько мне важно знать, что думаете ВЫ по поводу данной в этом письме квалификации поведения реакции в отношении Вас, как автора „Живого о живом“.

Буду ждать Вашего ответа, в надежде, что он рассеет неуютную атмосферу, созданную интервенцией М. Сабашниковой, и избавит от необходимости искать какие-то экстренные выходы из непривычного для „С<овременных> 3<аписок>“ положения» (Надеюсь — сговоримся легко. С. 18).

Нет, дорогая Марина Ивановна, Ваше письмо не дало мне прямого ответа на беспокоящий меня вопрос.

Вы предпочитаете оставаться на почве формальных недоговоренностей, позволяющих не вскрывать существа той моральной проблемы, о наличности которой я впервые узнал только из письма Сабашниковой. Это — Ваше право, и настоящим своим письмом я вовсе не собираюсь вынуждать Вас на откровенное объяснение, раз Вы его определенно не хотите.

Но уж мое право — за себя говорить по существу и с полной определенностью. Следую положениям Вашего письма.

1. «Мое отношение к М<аксимилиану> Вол<ошину> Вам известно из моей рукописи». — Разумеется, было известно, и хотя лично его не разделяю, это обстоятельство, конечно, ни в коей мере не могло служить ни препятствием к помещению Вашей прозы в «С<овременных> 3<аписках>», ни основанием для каких либо «изъятий» из нее. Я вынужден был сокращать рукопись по соображениям чисто внешним (размера), и конечно, при этом добросовестно старался, поскольку мог, сохранить в неприкосновенности даваемый Вами облик М<аксимилиана> Вол<ошина>, и Вашу личную ею оценку. Насколько мне это удалось, не мне, разумеется, судить, хотя кое-какой редакторский опыт за мной известен. Но, признаюсь, я был очень далек от мысли, что Вами может быть заподозрена моя редакционная корректность.

2. «Мое отношение к изъятию из моей рукописи самого ценного: М<акса> в революции, его конца и всего конца, Вам известно из моего устранения от всякого соучастия».

3. «Причины, заставившие моей рукописи не взять обратно, Вам не могут не быть известны».

Эти Ваши строчки меня очень огорчают и задевают. До этого Вашего письма я и не подозревал, что в Ваших глазах намеченные мною сокращения уничтожают «самое ценное» в характеристике М<аксимилиана> В<олошина> Вы теперь утверждаете (без всяких к тому оснований), что я «знал», принимая рукопись в «С<овременные> 3<аписки>» и Ваше мнение, и что из нее изъято «самое ценное», и причины, не позволившие Вам взять рукопись обратно, Иными словами, Вы полагаете, что я, пользуясь Вашей материальной нуждой, вынудил вас пойти на опубликование заведомо изуродованного и обессмысленного в самом главном очерка о столь дорогом для Вас писателе и друге…

Не собираюсь защищаться от такого дикого обвинения, не могу только оставить его без самого решительного протеста. И не ссылайтесь на Ваше давнишнее письмо, которым Вы давали согласие на печатание статьи: в нем, утверждаю по памяти, нет даже намека на то, что предполож<ительные> сокращения настолько обессмысливают Вашу рукопись. Вы писали только, что в виду коренного расхождения со мною и в оценке личности М<аксимилиана> Вол<ошина>, и в понимании интересов читателей, Вы предоставляете сделать все необходимые сокращения мне самому. Можете, если угодно, считать меня недогадливым, — но в своей чистой в отношении Вас совести я в этих Ваших словах увидел тогда как раз обратное тому, что узнаю теперь: я понимал так, что Вы сами убедились, что намеченные сокращения не затрагивают главного в характеристике М<аксимилиана> Вол<ошина>, а в частностях, расходясь со мною, Вы доверяетесь моему такту. Видите, насколько я ошибся. Если бы не ошибся, — разумеется не принял бы на очень важных для Вас и унизительных для «С<овременных> 3<аписок>» условий <принятия — рукописи к печати.

Что же делать теперь? <…> (Надеюсь — сговоримся легко. С. 19–21).

Сокращению Современными <3аписками> моей рукописи для Вас вне сомнений. (Сноска М. Цветаевой.)

 …прецеденты с Шестовым и с Бальмонтом. — У редакции «Современных записок» постоянно возникали споры с авторами по вопросам сокращения присланных ими текстов, переноса публикации из номера в номер и т. д. Дочь религиозного писателя и философа Льва Исааковича Шестова (1866–1938) Наталья (по мужу Баранова, 1900–1993) писала позднее, что у ее отца «бывали часто столкновения с журналом, главным образом из-за того, что журнал, давая обещание напечатать быстро полученную им статью, делал это с большим опозданием» (Баранова-Шестова Н.Л. Жизнь Льва Шестова. По переписке и воспоминаниям современников. Paris: La Presse Libre, 1983. T. 1. C. 187–188). Возможно, Цветаева вспоминает самый громкий конфликт между Шестовым и редакцией журнала, который разыгрался в 1926 г. Автор резко выразил свое недовольство проволочками с печатанием давно (полтора года назад!) переданной журналу статьи. В итоге Шестов свою статью «Неистовые речи» (по поводу экстазов Плотина. — Сост.) отдал в журнал «Версты», 1926, № 1, что вызвало бурю негодования со стороны «Современных записок». (См.: Архив редакции СЗ. 4. С. 766).

О характере «прецедента» с Бальмонтом можно судить по его письмам редакторам журнала. 3 ноября 1932 г. поэт с упреком пишет В.В. Рудневу: «…редакция „Современных записок“ относится ко мне с непостижимым для меня невниманием и держит мои стихи по году ненапечатанными…» (Архив редакции СЗ. 2. С. 157). В письме М.В. Вишняку от 17 марта 1933 г. Бальмонт возмущается по поводу судьбы очередной своей рукописи, переданной в журнал: «Многоуважаемый Марк Вениаминович, посылая В.В. Рудневу „Литву и песни“ (сравнение болгарских, сербских, русских и литовских народных песен. — Сост.). я сообщал, что если очерк мой не будет напечатан, я прошу рукопись вернуть. Недоумеваю, почему этого не сделано. Прошу это сделать без промедления» (Там же. С. 158). Очерк «Литва и песня» в журнале напечатан не был. Скорей всего, именно об этом прецеденте упоминает в черновике письма Цветаева.

См. коммент. к предыдущему письму.