Имейте в виду, что заставил, наконец, прочесть Милюкова и, этим, напечатать — НЕ Демидов, а кассир Могилевский, который меня пожалел и которому запретили мне до напечатания выдать аванс[852].
Что я хочу? Добиться, чтобы меня печатали — скажем два раза в три месяца. Разве я не заслуживаю? За Мура я плачу* в школу теперь уже 100 фр<анков> в месяц (у них провели центральное отопление) а в этом месяце еще счет за учебники — 89 фр<анков>, т. е. без 11 фр<анков> — сто. Откуда-же мне брать деньги? И почему эмиграция (имущая) об этом не подумает? Ведь я же не хочу, чтобы Мура выгнали из школы, а меня с квартиры за неплатеж?! Ведь я — работаю. Ведь я чего-то — сто*ю. Я и так живу в развалине за 3.300 фр<анков> в год, скромнее — нельзя. Есть пассивность (в данном случае говорю об имущей эмиграции) к<отор>ая уже есть активность: не сделать — сделать. Вера, меня обеими руками выпихивают — в полном безмолвии.
Итак, нужно по другому: теперь нужно похвалить Демидову Китайца сразу, по свежему следу[853] — и удивиться, почему меня никогда не печатают, и тут же упомянуть о катастрофическом имущественном положении, а м<ожет> б<ыть> и вспомянуть моего отца, который столько сделал для русской интеллигенции. (Демидов его лично знал[854], и этим его скотство только усугубляется.)
Очень жду Вашего ответа. Вера, мне не на кого надеяться, некого, кроме Вас, просить о воздействии.
Китаец — среда, 24-го Октября.
Обнимаю Вас,
МЦ.
Немножко выбьюсь — напишу Вам по человечески, не по-«китайски» и не о Демидове.
Впервые — Русская мысль. Париж, 2000, 12-18 окт. Публ. Л.А. Мнухина. Печ. по тексту первой публикации.
65-34. А.А. Полякову
Vanves (Seine)
33, Rue Jean Baptiste Potin
24-го Окт<ября> 1934 г.
Милый Александр Абрамович,
Посылаю Вам два редакционных билета на мое чтение 1-го, и очень рада буду, если Вы придете. — Рассказ из детской жизни[855].
Мы очень давно с Вами не видались и без Вас мне в Посл<едних> Нов<остях> — не везет: Демидову я не пришлась.
Я всем говорю: вот если Поляков мне скажет, что моя вещь не подходит — я поверю, и не обижусь, и принесу другую, п<отому> ч<то> я ему верю, и как редактору, и как человеку… А когда…
Да! А раз я это всем говорю, то справедливо сказать и Вам.
До свидания — когда-нибудь!
М. Цветаева
Впервые — ЛО. 1990. С. 105. СС-7. С. 472. Печ. по СС-7.
66-34. В.Н. Буниной
Vanves (Seine)
33, Rue Jean-Baptiste Potin
29-го Окт<ября> 1934 г.
Дорогая Вера,
Короткое словцо благодарности: я вся в черновиках, похожих на чистовики, и в чистовиках — всё еще черновиках, и в письменных воплях о напечатании сообщения о моем вечере, и в Муриных — и для меня убийственных — арифметических syst*me m*triqu’овых задачах.
Только стихов мне не удается писать!
Итак, сердечное спасибо за присланное: мне и в голову не приходило, что, отсутствуя, можно купить. Ваши деньги — первая ласточка, на них живем уже который день. (Правда, странно — жить на ласточку?!)
Обнимаю Вас и после вечера сейчас же напишу и, главное, пришлю книгу — и даже две, Вера.
— Вы знаете латынь? Я — нет.
МЦ.
Спасибо за заботу о пальто![856]
Впервые — НП. С. 473-474. СС-7. С. 274–275. Печ. по СС-7.
67-34. В.Н. Буниной
Vanves (Seine)
33, Rue Lazare Carnot [857]
2-го ноября 1934 г.
Дорогая Вера,
В первую голову — Вам. Самое мое сильное впечатление от вечера:
— Я так хотела продать билет одному господину, очень богатому, — у него, у нас — такие счета! («у нас» — у Гавронского, говорит его помощница Тамара Владимировна, бывшая Волконская)[858]. Но знаете, что* он мне сказал: — «Цветаева ОЧЕНЬ вредит себе своими серебряными кольцами: пусть сначала продаст…»
Это, Вера, в ответ на предложение купить десяти-франковый билет на целый вечер моего чтения, авторского чтения двух неизданных вещей…
Как мне хочется, Вера, в громкий и молчаливый ответ ему написать вещь «Серебряные кольцы»[859] (Блок) — о том, как моя кормилица, цыганка, вырвала их из ушей и втоптала в паркет — за то, что не золотые[860], и еще про солдата-большевика в Революцию, который мне помог на кровокипящей ненавистью к буржуям станции «Усмань» и которому я подарила кольцо с двуглавым орлом (он, любовно: — А-а-рёл… По крайней мере память будет)[861]… и еще:
О сто моих колец! Мне тянет жилы —
Раскаиваюсь в первый раз —
Что столько их я вкривь и вкось дарила. —
Дать весь серебряно-колечный, серебро-кольцовый аккомпанемент или лейтмотив — моей жизни…
И еще возглас председателя моего домового комитета, бывшего княжеского повара, Курочкина: — Не иначе как платиновые. Не станет барыня — а у них на Ордынке дом собственный[863] — «серебряные носить, как простая баба деревенская…»
И возглас простой бабы деревенской на Смоленском рынке, на мою черную от невытравимой грязи, серебряную руку:
— Ишь, серебряные кольца нацепила, — видно, золотых-то — нет!
Вера, я всю жизнь прожила в серебре и в серебре умру. И какой чудесный, ко всему этому серебру, заключительный аккорд («Пускай продаст»…).
_____
Вечер прошел очень хорошо[864]. Зал был маленький, но полный, и дружески-полный: пришли не на сенсацию (как тогда, после смерти Белого)[865], а на меня — мои вечные «Getreue»[866]. Многих я знаю уже по вечерам, напр<имер> странную женскую пару: русскую мулатку и ее белокурую подругу. И старики какие-то, которые всегда приходят и всегда спят: русские старики, входные, — не по долгу совести клиента Гавронского, пришедшего потому что заплатил. И старушка из Русск<ого> Дома в Свя<той> Женевьеве, — поверх кофты — юбка, а поверх юбки — еще кофта — и так до* бесконечности… И всякие даровые, приходящие явно — пешком… О, как я бы хотела читать ДАРОМ и всем подарить по серебряному кольцу. Но я, Вера, теми «кольцами» — «пускай продаст» меньше уязвлена, чем удовлетворена: формула буржуазного (боюсь еврейски-буржуазного) хамства.
