Божнев? Андреев? Ничем не связана, кроме случайного личного (поверхностного) знакомства, и может быть — говорю об Андрееве, Божнева не знаю[1046] — <зачеркнуто: истинности призвания> приверженности к рабочему столу. А так — белокровие. Думаю, в конце концов, что единственна верное связующее между людьми — сила. Мне чуждая сила роднее родной (по содержанию) слабости. Просто весь Маяковский роднее — всех воспевающих старою мира. Завод, площадь Маяковского роднее белых колонн феодальною замка поэта Бунина[1047]. <зачеркнуто: Мне дано — маяковским голосом — феодальные замки> И эмиграция, не приняв меня в лоно права. Она, как слабое издыхающее животное, почуяло во мне врага. Ибо если сила всегда прощаем слабости, то слабость силе никогда, ибо это для нее вопрос жизни и смерти.

А сила силе всегда прощает — всё. Поэтому Советская Россия: чуждая мне и моему мировоззрению ненавистна — мне все наперед простит, зная, что я в какой-то мере — свой.

Почему не еду? Не хочу и не могу еще раз ломать жизни — мне вообще не хочется жить. Мне бы хотелось: большой пустой комнаты, одинокого чистого стола — и свободы двух локтей. Надоело бороться за жизнь, которую я вообще не люблю (процесс). Я бы хотела, чтобы кто-то взял бы меня на откуп как Сибирь[1048].

О другом. В моем Посмертном подарке о Гронском — 600 печатных строк Последних Новостей. Сделайте доброе дело, возьмите вещь в Новь[1049], — даром даю и больше в Вашем журнале просить не буду. Мне это нужно для него. А то — вещь появится на сербском и на чешском[1050], а на русском — нет. И это мне бесконечно — горько. Сделайте это для меня и для него в порядке исключения — хотя бы его, настоящего поэта из числа живых — для включения в число живых.

Сделайте это.

Жду ответа.

Но — без сокращения (написано очень коротко). Это была бы мне большая радость.

Печ. впервые. Письмо (черновик) хранится в РГАЛИ (ф. 1190, оп. 3. ед. хр. 26а. л. 10–13, 16).

<Март 1935 г.>[1051]

Приезжайте в П<ариж>. Расскажу[1052]. То, чего никогда не прочтете — даже в моей рукописи о нем, живом, даже в нашей переписке, где он считался с детской ревностью моей дочери, а я — не хотела быть ему слишком всем. Переписка с обеих сторон чрезвычайно бережная. Он считался с моей семьей, я — с его юношеством, — и оба с временем и местом. Мы же должны были скоро, скоро встретиться и всё друг другу сказать!

Я бы Вам не рассказала, я бы Вам показала его.

«Трагических обстоятельств» не было. Он был счастлив. Его все любили. Он готовил свою книгу и ни в кого не был влюблен. Он только что был у матери, только что посадил ее на автобус (Мама! осторожней!) и вез своему старому морскому другу — в Медон — чужой морской бинокль. Мы с Г<ронским> под поезд с чужими Цейесами[1053] не бросаемся.

Впервые — НСТ. С. 505–506. Печ. по тексту первой публикации,

Vanves (Seine)

33, Rue Jean-Baptiste Potin

12-го марта 1935 г.

                         Дорогая Анна Антоновна,

Г<оловина> мне, с того письма, еще два раза назначала, второй — сегодня. Ждала ее с рукописью и подарочком для Вас, — конечно, не явилась. Мур уж мне с утра говорил: — «Какая Вы доверчивая! Разве Вы не видите, что она нарочно назначает, чтобы не прийти. Устроила себе такую глупую игру».

От себя добавлю, что даже если она больна — так не делают, ибо нужно знать — либо свою болезнь, либо свою любовь (ибо она меня, ведь, «любит!». «Мы все в Праге Вас так любим!» Если та*к — слабо!). Я бы, назначь мне Анна Ахматова свидание в 2 ч<аса> ночи — пешком бы пошла в Париж с t°— 40 (поднялась бы доро*гой от волнения свидания)[1054]. Я всю жизнь — та*к — любила. А э*то — вздор. Какой же ее минимум, если максимум — таков? Только время с ней потеряла на переписку. Характерно, что она не вызвала из (говорят, у, во, а по мне — из) меня ни одного живого слова. Это — литературная барышня, стихопи*сица. Я предпочитаю поживее — и без стихов![1055]

Не везет моему Гронскому. Вот мое письмо к литературному хозяину Посл<едних> Нов<остей>, некоему Игорю Платоновичу Демидову, ничем не соответствующему благородному звучанию своего имени (NB! вдобавок — потомок Петра, по боковой линии[1056] — из себя — огромный скелет с губами упыря).

— Многоуважаемый И<горь> П<латонович>.

Прошу считать мою рукопись о поэме Н. Гронского «Белла-Донна» — Посмертный подарок, пролежавшую в редакции Посл<едних> Новостей больше трех месяцев в ожидании «очереди» — аннулированной.

                                                        Подпись.

Вслушайтесь и вдумайтесь.

1) Н<иколай> П<авлович> Гронский единственный сын их соредактора П<авла> П<авловича> Гронского.

2) Демидов Гронского вел за гробом.

3) П<авел> П<авлович> Гронский каждые 5 дней в течение Зх месяцев запрашивал Демидова о судьбе рукописи — («Пойдет, пойдет»), (Варианты: — Когда-нибудь пустим).

4) Они сами напечатали Белла-Донну, и их прямая выгода — дать мой отзыв о вещи, у них появившейся.

5) И, что* громче всего — отец потерял единственного сына, так потерял — такого сына, и каждой строкой о нем — живет.

Письмо залежалось. Нынче уже 22-ое. Вчера как раз был день его смерти — 4 месяца. И — одна из сопутствующих странностей. Единственный человек, которого я люблю и с которым я вижусь — А<нна> И<льинична> Андреева. Она живет в Boulogn’e, другом за*городе, очень далеко и вижусь редко. Наконец — собралась. Мы должны были вместе идти на фильм «La Bataille»[1057]. Прихожу — она больна, никак не может. Сижу до 9 ч<асов> 40 мин<ут>, решаю пораньше вернуться домой, сажусь в метро, читаю Андерсена: «Nur ein Spilmann»[1058] (чу-удная книга!) и впервые подымаю глаза от книги на надпись: Pasteur. Выхожу как по команде (метро стоит 3–4 секунды) и иду к его матери, Вы уже поняли — матери Н<иколая> П<авловича>, Pasteur — станция его гибели, а она рядом живет, — ее метро!

Уже 10 ч<асов> 30 мин<ут>, вижу — ее окно освещено (она живет в общежитии бедных художников, с другим мужем[1059] — к<оторо>го никогда нет), вхожу. Она — и барышня. Ее ученица, евреечка из богатой семьи, к<отор>ая себя считала невестой Н<иколая> П<авловича>. (Он — нет, и родители — нет).