Больше листа не будет, но и меньше — нет: он, дом, где мы встретились, эпоха, его стихи (чтение вслух) — хочу дать островок.
Очень благодарна буду, если отзоветесь — что* Вы об этом думаете. И не забудьте книгу К<ерен>ского.
Сердечный привет и еще раз благодарность, — билет.
МЦ.
Впервые — Надеюсь — сговоримся легко. С. 95–96. Печ. по тексту первой публикации.
20-36. А.Э. Берг
Vanves (Seine)
65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin
12 марта 1936 г., четверг
Дорогие,
— Ein Einfall[1537] —
Хочу быть у вас в субботу 14-го — одна — (у Мура examens trimestriels[1538]) — поездом, выходящим в 10 ч<асов>утра, чтобы уехать в 4 ч<аса> 30. — С рукописью «Лазарет Ея Величества»[1539], которую бы мне хотелось прочесть вам обеим — это ведь последний день Ольги Николаевны? (Отъездный — не в счет.)
И мы бы серьезно сговорились о моей бельгийской поездке — назначили бы хотя бы приблизительный срок, сговорились бы о визе, чтобы это потом не помешало «исполнению желания» (как на картах).
Вообще — хорошо провели бы вместе полдня.
Меня это осенило как раз в ту минуту, когда садилась писать благодарность за зажигалку — и не только.
Только большая просьба: встретьте, если можете, я без Мура — запутаюсь, О*Н — мой Orientierungssinn[1540]: глаза — и здравый смысл.
Да! у меня для О<льги> Н<иколаевны> — приятная весть: совершенно неожиданная — и даже немножко чудесная.
Но хочу — устно.
Есть и две грустные, но уже не личные.
_____
Целую обеих.
— До субботы!
МЦ.
Впервые — Письма к Ариадне Берг. С. 54 СС-7. С. 494–495. Печ. по СС-7.
21-36. Б.Г. Унбегауну
Vanves (Seine)
65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin
<Март 1936 г.>
Дорогой Борис Генрихович,
Не хотите ли в следующее воскресенье — в Зоологический сад, мне почему-то кажется, что с Вами в Зоологическом должно быть — чудно.
Если будет хорошая погода, конечно, потому что — какая грусть: мокрые львы! (И мокрые — мы. А СУХИЕ моржи тоже грусть…)
Словом, давно собираюсь с Муром открыть весенний звериный сезон, но без Вас — как-то грустно: и Вы ведь — тоже любитель…
Итак, буду ждать ответа. По-моему — если ехать — непременно пораньше с утра (можем с Муром за Вами (вами) зайти в любой ранний час — без опоздания. Еду* можно взять с собой — чтобы im Gr*nen и im Thierischen (сверху слово: Viehischen)…[1541] Утром, — народу мало, и поэтому зверей — много.
Если и Е<лена> И<вановна> соберется — буду бесконечно рада: давайте все вместе обновим приезжего морского льва? (Весит 180,000 тонн, ест сразу 40 кило рыбы)
МЦ.
<Приписка на полях:>
Если да — пиши*те точно: час, берем ли завтрак, степень приемлемой дурной погоды и, главное: так же ли Вам хочется в Vincennes[1542], как мне (мне — страстно!)
…Как «Урсо*ны» и «Бо-Мино*ны?»[1543]
Впервые — Марина Цветаева в XXI веке. 2011. С. 270–271. Печ. по тексту первой публикации.
22-36. Б.Л. Пастернаку
<Март 1936 г.>
Борис! Ты был бы собой, если бы на своем Пленуме[1544] провозгласил двадц<атилетнее> <над строкой: юношеское> вещание, сорокалетнее безумие и бессрочное бессмертие Гёльдерлина (о котором Горький, кстати, запрашивал меня в письме, и когда я всё живописала[1545] — оказывается, недоразумение: ошибся немецким именем), итак провозгласил бы имя <вариант: неизвестное имя> Гёльдерлина, а не мазался бы, полемизируя с Безыменским[1546]. Литературная газета (где твоя речь) — о, Господи! «Мы в непогодь, в стужу шли на подъем (хотя бы — напролом!) Мы пляшем и дружим и песни поем — Ласкаем детишек, растим города…», впрочем это уже не Безыменский, а Беспощадный[1547], т. е. та же бездарь, только с другой начинкой, что здесь, на всепарижском смотре поэтов, то же, ибо то же чувствую: встать и уйти.
То, что у вас счит<ается> бесстрашием (очевидно, так надо понимать твою речь) — не у «нас» (у нас — нет), не у нас, в Париже, а у нас — в Лирике —
Ничего ты не понимаешь, Борис (о лиана, забывшая Африку!) — ты Орфей, пожираемый зверями: пожрут они тебя.
Тебя сейчас любят все, п<отому> ч<то> нет Маяковского и Есенина, ты чужое место замещаешь — надо же кого-нибудь любить! — но, любя, уже стараются <над строкой: ломают, обкарнывают по своему образу-подобию> («Откровенный разговор» кстати, без подписи[1548] — откровенностию заборов, где тоже всё сказано и даже нарисовано — только не подписано) по белому месту своего лица.
Тебя никакие массы любить не могут, так же как ты — никаких масс любить не можешь п<отому> ч<то> для тебя это либо: самум или урожай вообще стихийное бедствие или благодеяние — либо 160 миллионов одиноких голов: разновидностей — но душ, что тоже массы не дает.
И, по чести: чем масса — судья? (твоим стихам и тебе). На 40 учеников в классе сколько — любящих стихи? Ты — да я? (Процент по моему великодушию) <над строкой: а на самом деле — на 400, 4.000, 40.000 — один>. Так почему же эти четырежды сорок миллионов нелюбящих тебе — судья? Ты скажешь, целая страна и есть единица. Согласна. Но единолично явленная, через единицы, т. е. через тех же тебя и меня. Я тебе судья — и никто другой.
Откуда взял свои слова Montaigne, нет — тот безымянный, на кого Montaigne ссылается: Il me suffit de pas un[1549].
Судья тв<оим> стих<ам>, Борис — твоя совесть, неуют от не того слова: слога, судья тебе — твой локоть, твой висок, твоя тетр<адь>.
Зачем ты объявл<яешь>, что будешь писать по-другому. Это твое дело — с утробой[1550]. Кому до этого дело? («Я рождала всё черных, а теперь решила породить рыжего». Или у вас это уже практикуется?)
Знаю, что т<ебе> — трудно. Но Новалису в банке тоже было трудно. И Гёльдерлину — в дядьках (няньках). И Гёте — в Веймаре (настаиваю)
С<ергей> Я<ковлевич> говорит: — Там, по крайней мере, им (Пастернаком) живут, здесь бы его просто замолчали.
Господи, mais c’est le r*ve![1551]
