Приехали — мы с Муром — 7-го, сразу устроились и разложились — и расходились: в первый же день — три длинных прогулки: и на* реку, и на холм, и в лес. Мур — отличный ходок.

Moret — средневековый городок под Фонтенбло, улички (кроме главной, торговой) точно вымерли, людей нет, зато множество кошек. И древнейших старух. Мы живем на 2-ом этаже, две отдельных комнаты (потом приедет С<ергей> Я<ковлевич>), выходящих прямо в церковную спину. Живем под химерами[1705].

Наша церковь (эта) основана в 1166 г., т. е. ей 770 лет. (И сколько таких церквей во Франции! Лучшие — не в Париже.) Но внутри хуже, чем снаружи. Чудные колонны переходящие в арки, купола покрыты известкой, не давая дышать старому серому камню, вместо скромных и непреложных ска*мей — легкомысленные суетливые желтые стулья. Церковь люблю пустую — без никого и ничего. Хорошо бы пустую — с органом. Но этого не бывает.

Хозяйки тихие: старушка 75 лет — с усами — и дочь, сорока, сорока пяти — в параличе: 7 лет не выходила на улицу. Мы им все покупаем и они за это нам трогательно благодарны. Дом — очень католический, и не без католической лжи: напр<имер> два достоверных портрета Иисуса Христа и Богородицы: один «tel qu’il fut envoy* au S*nat Romain par Publius Lentulus abors gouverneur de Jud*e»[1706], другой (Богородицын) «peint d’apr*s-nature par S<ain>t Luc, Evang*liste, lors de son s*jour * J*rusalem»[1707] — и где Богоматерь 20 лет!!! (а писал — уже Евангелист).

Оба — с злыми, надменными, ледяными лицами и одеты в роскошные мантии. — Чудовищно! — А невинные люди — верят. (Носы у них орлиные.)

Перевожу Пушкина[1708] — к годовщине 1937 г<ода>. (На французский, стихами). Перевела: Песню из Пира во время чумы (Хвалу Чуме), «Пророка», «Для берегов отчизны дальной», «К няне» и — сейчас — «К морю» (мои любимые). Хочу за лето наперевести целый сборник — моих любимых. Часть (бесплатно) будет напечатана в бельгийском пушкинском сборнике. Знаю, что та*к не переведет никто. Когда отзоветесь, пришлю образцы.

У Али ряд приглашений на лето: и в Монте-Карло, и в Бретань, и на озеро, и в деревню. С грустью отмечаю, что меня за 11 лет Франции не пригласил никто. Спасибо за Прокрасться[1709]. Размер — тот, но это всё, о чем я могу судить. Как я понимаю перевод — увидите из моих. (Пришлю непременно, только отзовитесь.) Целую Вас и жду точного адр<еса> и вообще — весточки. Сердечный привет Вашим.

                                       МЦ.

Впервые — Письма к Анне Тесковой, 1969. С. 141–142. СС-6. С. 439–440. Печ. по кн.: Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 255–257.

Письмо написано на трех открытках с видами города Moret-sur-Loing: Бургундские ворота и мост; дом Совэ, Бургундский мост и церковь; старые деревянные дома XV в., где продаются петушки-леденцы на палочках, изготовленные монахинями из Морэ. (Письма к Анне Тесковой, 2009. С. 300).

Moret-sur-Loing (S. et М.)

18, Rue de la Tannerie,

chez M<ada>me V<eu>ve Thierry

15-го июля 1936 г.

Дорогая Ариадна, получила нынче письмо от О<льги> Н<иколаевны> — уже сюда, очевидно адрес мой у нее от Вас, т. е. — Вы мое письмо получили. От О<льги> Н<иколаевны> узнала о наконечном возвращении Вашего мужа[1710], — рада за Вас, авось Ваши бедствия кончились.

Оказывается, О<льга> Н<иколаевна> уже писала мне 12 дней тому назад — ничего не получила, хотя тогда была еще в Ванве. Не знаю, что в том письме, в этом — о кольце ни слова. М<ожет> б<ыть> не сочла нужным и даже возможным написать о нем мне, считая (как оно и есть) это ва*шим делом? Очень хотела бы знать, нашлось ли оно у них, и написали ли они что-нибудь Ва*м, — и что*??? (Сплю и вижу его во сне, честное слово!)

Живем под дождем, — привыкли. Вчера было событие рынка (раз в неделю). Вчера же — событие 14-го июля[1711]. (Первое для меня, второе — для Мура.) В оба праздника (воскр<есенье> и вчера) приезжали гости. Здесь чудные прогулки, но купанья нет, несмотря на две реки.

Отзовитесь — тогда напишу настоящее письмо.

Пока же целую — и желаю

                                       МЦ.

Впервые — Письма к Ариадне Берг. С. 72. СС-7. С. 505. Печ. по СС-7.

Moret-sur-Loing (S. et М.)

18, Rue de la Tannerie,

chez M<ada>me V<eu>ve Thierry

29-го июля 1936 г.

Первое (и единственное) разочарование — как Вы могли называть меня по имени-отчеству — как все (нелюбимые и многоуважающие). Ведь мое имя било из каждой моей строчки, и если я, написав мысленно — зовите меня просто М<ариной> — этого не написала письменно — то только из нежелания явности (грубости), как часто — не забудьте — буду умалчивать — вопиющее. Мне не захотелось своим словом становиться поперек своему имени на Ваших устах, не хотелось становиться между именем и устами, почти что entre la coupe et les l*vres[1712], Я знала, что Вы напишете — М<арина>.

Вся Ваша исповедь[1713] — жизнь Романтика. Даже его штампованная биография. Вся Ваша жизнь — история Вашей души, с единственным, в ней Geschehniss’ем[1714]: Вашей душой. Это она создавала и направляла события. Вся Ваша жизнь — ее чистейшее авторство. И что можно в ответ на всё это: всего Вас, с Тетей и с Fr<*u>l<ein> Martha[1715] — и с тем корабельным канатом, режущим жизнь и душу на*двое — и с нищенством — и с тем боевым прадедом — и с той ниццкой голубой рубашкой — и с Вашей белой санаторской (у Вас на руке перстень — по белизне блеска — серебряный — чей? Что — на нем — за ним — в нем?) что можно, в ответ на Geschehniss — Sie, — как не обнять? Всего Вас со всем внутри имеющимся: с Вашим безмерным сердцем — и недостаточными легкими, ибо — предупреждаю: мне в (…«таком как Вы» — Вам будет холодно, …«в Вас» — не поверите) — в НАС всё дорого, вплоть до ущербов, и недостаточные легкие — не меньше избыточного сердца

— и если я сказала мать — то потому что это слово самое вмещающее и обнимающее, самое обширное и подробное, и — ничего не изымающее. Слово перед которым все, все другие слова — границы.

И хотите Вы или нет, я Вас уже взяла туда внутрь, куда беру всё любимое, не успев рассмотреть, видя уже внутри. Вы — мой захват и улов, как сегодняшний остаток римского виадука с бьющей сквозь него зарею, который окунула внутрь вернее и вечнее, чем река Loing[1716], в которую он вечно глядится.

Это мой захват — не иной. (В жизни, я может быть никогда не возьму Вашей руки, которая — вижу — будет от меня на пол-аршина расстояния, вполне достижима, так же достижима, как мундштук, который непрерывно беру в рот. Взять вещь — признать, что она вне тебя, и не «признать», а тем самым жестом — изъять: переместить в разряд внешних вещей. С этой руки-то все расставания и начинаются. Но, зная, что, может быть все-таки возьму — потому, что как же иначе дать? … хотя бы — почувствовать.)