Vanves (Seine)

65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

31-го июля 1936 г.

Дорогая Ариадна,

Пишу в последнюю moret'скую минуту — обуянная страхом, что вдруг, не предупредив, приедете — а нас — нет!

Уезжаем из-за отчаянной сырости: двух рек, самого дома, небес и земли — а главное из-за подозрения, у Мура, ревматизма: болит то одна нога, то другая, иногда — до хромоты.

Из Ванва напишу о своей дальнейшей судьбе: возможно, что уеду в горы — было приглашение, но нужно еще проверить, а главное добыть деньги на билеты.

Если сразу напишете, застанете меня еще в Ванве (уедем, если (тьфу! тьфу!) не раньше 4-го/5-го).

Пока целую вас и детей, простите, что не отозвалась раньше, но необходимость решения дальнейшей (или ближайшей) судьбы — мешала.

Пишу на узлах (litt*ralement)[1733]. Горюю об этом чудном городке, где мне чудно жилось и работалось.

Жду скорой весточки, — как здоровье мужа, и где он — и что* дальше, намечается с вами и, главное — с Вами? Работаете ли?

Сердечный привет родителям и брату. Как здоровье отца?[1734]

                                       МЦ.

<Приписка на полях:>

От О<льги> Н<иколаевны> получила большое приветливое письмо — давно уже.

Впервые — Письма к Ариадне Берг. С. 73. СС-7. С. 506. Печ. по СС-7.

Vanves (Seine),

(55, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

2-го августа 1936 г., воскресенье.

Дружочек! Пишу Вам из Ванва, где я до 7-го. Если очень поторопитесь — еще застанете. Но если Вам сейчас не хочется — или не можется — торопиться — ждите моего письма из того замка, куда я Вас с собой увожу 7-го, в 7 ч<асов> утра — как 31-го — с собой — увезла из Moret-sur Loing — как отныне буду увозить с собой — всюду (и, вещь маловероятная) — вплоть до того часа, когда повезу Вас — к Ва*м. Тогда познакомитесь: Sie — Ihrer mit Sie — meinem, Sie — Sie mit Sie — ich[1735], и может быть совпадут — совпадете — как совпадают наложенные друг на друга лица преступников и биографии поэтов. (Вот и объяснение тому штампу, который Вас может быть в том письме смутил. Я иногда думаю, что Вы — я, и не поясняю. Когда Вы будете не я — спрашивайте.) Но Вы, минутами, я — до странности: 1) игра в лодочку: вечно на ней проверяла себя и другого (отродясь!) — кого выброшу — выбросим (и всегда — меня!) Но одного Вы еще не знаете: вопля одной молодой женщины XVIII в. — Je sauverais mon mari et me noyerais avec mon amant![1736]

И ничего от нее не осталось, кроме этого вопля. Всё осталось. Вся осталась. Это ведь сто*ит — всех наших стихов?

Дальше: слово Уайльда, которого особенно (воинствующе, оскорбленно) люблю — сейчас из-за немодности, как когда-то сумела любить вопреки моде — еще более оскорбительной.

Только оно, в точности — та*к:

— Сначала дети родителей любят, потом дети родителей — судят, под конец они им прощают[1737].

Начинаю держать обещания (карточки).

Про дружбу с Вами не говорю никому.

                                       МЦ.

Впервые — Опыты. V. С. 50–51. СС-7. С. 569. Печ. по СС-7.

Vanves (Seine),

65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

5-го авг<уста> 1936 г.

                         Милый Вадим Викторович,

Простите за долгое молчание. Всё получила[1738]: письмо, журнал и оттиски.

Я временно в Ванве, потом мы с Муром м<ожет> б<ыть> опять уедем, но, пока, адрес — ванвский.

В Moret оказалось очень сыро, у Мура стали болеть колени, и я испугалась ревматизма. Непременно напишу Вам подробно о журнале — вот только немножко справлюсь с домом.

Письма оттуда — замечательные: в них говорит — эпоха. Но та «Аня»[1739] — вовсе не Ахматова (под измененными именами узнала, приблизительно, всех). Есть там и обо мне (и сестре)[1740].

Писавшая их — большой друг Гершензона[1741] и некоторых еще ныне здравствующих писателей.

Сердечный привет!

                                       МЦ.

P.S. Совершенно пуст рассказ Сирина[1742]. Но обо всем подробно — в другой раз.

Впервые — Надеюсь сговоримся легко. С. 105-106. Печ. по тексту первой публикации.

S<ain>t Pierre-de-Rumilly

Haute Savoie

Ch*teau d’Arcines

8-го августа 1936 г.

Вот, дружочек, поистине сыновний поступок: сложная операция — туберкулезная опухоль — на днях режут — может зарежут…

Если это сознательно, т. е. — чтобы сделать мне больно, т. е. — чтобы я больше Вас любила — дружочек, мне всё равно уже больно, и не забудьте, что я всегда всё обскакиваю.

(и что* важнее — всё).

Но есть животная боль, тревога за жизнь, — тот ланцет, перед которым я бессильна, ибо не я режу, и не меня режут — и если Вы этот ланцет хотели в меня всадить…

Если же бессознательно — то опять-таки Вы моего отношения недооцениваете — для меня это не может быть простой (хотя бы очень волнующей) новостью.

Но — в последнем счете — может быть лучше, что написали. Ибо — не напиши, напиши после операции — моя первая мысль была бы:

— Резали, а не знала — и прошел бы холод чужести. Лучше — живое мясо близости.

Как только сможете писать — напишите: что* у Вас, в точности, с легкими — и в легких? Я туберкулез — знаю, это моя родная болезнь[1744]. И что* это была за опухоль? Где? Словом, всю историю болезни. И о само*й операции напишите. Чем усыпляли? И что* Вы, последнее, ощутили? Подумали? И — как проснулись? С чем?

Всё, всё.

Это — тоже не письмо. Письмо — впереди, и — большое. Но не могу писать Вам, пока не знаю — что* с Вами (беседовать с Вашей душой, пока не знаю — что* с Вашим телом — которым Вы вольны пренебрегать, я — нет: потому, что оно — не моё.)

Между Вашей страной и моею — всего только 25 верст. Пришлите мне вид Вашего Heiligen Schwendi, а я — потом — свои. У меня есть для Вас две маленьких радости, верных, но это всё — потом.

Кончаю, потому что иначе начну беседовать с Вашей душою.

Жду вести, по возможности — скорой, если сами не можете — попросите написать своих — всего несколько слов: жив, здоров, благополучно.