Один из пишущих, узнав, что я из Брюсселя, сказал: «А Шаховская там в роли Рекамье?»[1643] Я: — «Не заметила. Она просто очень любит литературу — и очень серьезно работает». Тогда тот — перестал.

До свидания! Жду весточки. Вашим поэтам — привет.

                                       МЦ.

Привет Петру в овраге[1644].

Можно Вас попросить передать при случае прилагаемую открытку Ольге Влад<имировне> Орловой?[1645] Cпасибо заранее!

                                       МЦ[1646].

Впервые — Новый журнал. 1967 (2). С. 136-137. СС-7. С. 559–560. Печ. по СС-7.

Vanves (Seine)

65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

7-го июня 1936 г., воскресенье

                         Дорогая Анна Антоновна,

Из Бельгии я Вам писала коротко[1647], — там у меня не было письменного стола: только круглый, качкий, о нелепость! соломенный — заранее обескураживающий, кроме того я всё время была на*-людях и в делах. И чужой дом — особенно такая крепость быта, как на той открытке, всегда для меня — труден.

Я Вам тогда писала до моих чтений, — они прошли очень хорошо — и французское, и русское. Читала — для бельгийцев — «Mon P*re et son Mus*e»[1648]: как босоногий сын владимирского священника (не города Владимира, а деревни Та*лицы) голыми руками поставил посреди Москвы мраморный музей — стоять имеющий пока Москва стоит[1649].

Для русских читала: Слово о Бальмонте[1650] и, второе, Нездешний вечер[1651] — памяти поэта М<ихаила> Кузмина: свою единственную с ним встречу в январе 1916 г<ода>.

На заработок с обоих вечеров имела счастье одеть Мура, и еще немножко осталось на лето.

Вечера были в том самом доме, к<отор>ый Вы видели на открытке, — частные, организованные моей недавней бельгийской приятельницей[1652] (русской, вышедшей замуж в бельгийский дом, тот самый).

Но — я мечтала о дружбе с ней, за этим и с этим ехала — а дружбы не вышло: она поглощена домом и своей женской тоской по любви и от надвигающихся неженских лет (ей сейчас 32 года, но она живет вперед) — и для меня в ее душе не оказалось места. Поэтому, несмотря на всю успешность поездки, вернулась с чувством неудачи: с пустыми руками души. Мне все еще нужно, чтобы меня любили: давали мне любить себя: во мне нуждались — как в хлебе. (И скромно — и безумно по требовательности.)

Ездила с Муром, и только там обнаружила, насколько он невоспитан (11 лет!). Встречает утром в коридоре старушку-бабушку — не здоровается, за обед благодарит — точно лает, стакан (бокал, каких у нас в доме нет) берет за голову, и т. д. Дикарь. Я к этому, внутри себя, отношусь с улыбкой: знаю, что всё придет (от ума!) другие же (молча) меня жалеют и… удивляются: на фоне моей безукоризненной, непогрешимой воспитанности, вдруг — медведь и даже ведмедь!

Не понимая, что воспитанность во мне не от моего сословия, а — от поэта во мне: сердца во мне. Ибо я получила столько воспитаний, что должна была выйти… ну, просто — морским чудищем! А главное — росла без матери, т. е. расшибалась обо все углы. (Угловатость (всех росших без матери) во мне осталась. Но — скорей внутренняя. — И сиротство.)

К сожалению, нигде кроме Брюсселя не была: мои хозяева и их дети все время болели, да и времени было мало: на седьмой день выехала. Да и не умею «бывать», я хочу жить и быть, пребывать. В Брюсселе я высмотрела себе окошко (в зарослях сирени и бузины, над оврагом, на старую церковь) — где была бы счастлива. Одна, без людей, без друзей, одна с новой бузиной. Сто*ило оно, т. е. полагающаяся к нему комната, 100 бельг<ийских> франков, т. е. 50 французских… с услугами и утренним завтраком. Таковы там цены.

Но не могу уехать от С<ергея> Я<ковлевича>, к<отор>ый связан с Парижем. В этом — всё. Нынче, 5/18 мая, исполнилось 25 лет с нашей первой встречи — в Коктебеле, у Макса, я только что приехала, он сидел на скамеечке перед морем: всем Черным морем! — и ему было 17 лет.

Оборот назад — вот закон моей жизни. Как я, при этом, могу быть коммунистом.

И — достаточно их без меня. (Скоро весь мир будет! Мы — последние могикане.)

Жду весточки, дорогая Анна Антоновна! Как лето? Мое — неизвестно, из-за того же С<ергея> Я<ковлевича>. Хотелось бы, чтобы и ему перепало, а заедем далёко — он не выберется. Мечтаю об Эльзасе: говорят, что тот же Шварцвальд[1653], на к<отор>ый всю жизнь оборачиваюсь, как на рай. — Может быть. —

А о чем — Вы? (мечтаете). Как — и это важнее всего — Ваши все здоровы?

С кем встречаетесь (для души)?

Обнимаю Вас и жажду видеть Вашу руку на конверте.

                                       МЦ.

Впервые — Письма к Анне Тесковой, 1969. С. 139-141 (с купюрами). СС-6. С. 437-439. Печ. полностью по кн.: Письма к Анне Тесковой. 2008. С. 253 255.

Vanves (Seine)

65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

7-го июня 1936 г., воскресенье

                         Дорогая Ариадна,

У меня все дни этой недели заняты: то от 4 ч<асов>, то от 7 ч<асов>, т. е. не предвидится ни одного большого спокойного отреза времени — следующее воскресенье включая.

Итак, с понедельника, 15-го — когда хотите, только назначайте сразу, а то — не знаю, что* сталось с моей жизнью — сплошные приглашения и наглашения, хочу, чтобы нам никто не помешал ни с рукописью ни вообще.

Написала письмецо Люсьену. Приятно писать незнакомому: все возможности.

О<льге> Н<иколаевне> (дательный падеж) тоже написала, — м<ожет> б<ыть> резко. Не зная, от чего тоска, что* болит — помочь не могу. И еще о неправедности служения одному дому. (При встрече — расскажу подробнее.)

Милая Ариадна, Вы совершенно правы: события не в нашей власти[1654], и лучше всего — запастись стоицизмом. Это иногда — вернее керосина и муки. Честное слово.

Да чего бояться — нам, пережившим русскую революцию? Здесь такого быть не может: всё будет легче.

…Бестактность взрослых, и даже пожилых, не понимающих, что их опасения для детей — ужасы.

Оберегайте.

Целую Вас и жду весточки, а саму Вас — с понедельника, 15-го.

Любящая Вас

                                       МЦ.

Впервые — Письма к Ариадне Берг. С. 61. СС-7. С. 499. Печ. по СС-7.

Vanves (Seine)