По-немецки. Красивое издание. Два тома в переплете, совершенно новые, так как не раскрытые; я продаю оба за 50 фр<анков>, цена одного тома.

Я бы Вам их подарила от всего сердца, но я в такой полной нищете. Мур имеет только две пары чулок, которые я починяю (какое некрасивое слово!) каждый вечер, — только две рубашки, одну пару сапог (которые всегда сохнут перед часто негорящей печкой) — а вот и уголь кончается.

Может быть Вы купите эту книгу для Вашего мужа[985], — это будет чудный подарок. Если Вы сейчас не при деньгах, то я временно удовлетворюсь половиной суммы (25 фр<анков>) — что составит мне два мешка «булетов» (спрессированного угля). (Море, превращенное в огонь!)

До свидания, — до воскресенья: Я приеду с Муром и с моим товаром. Если он Вам не подходит — просто о нем не говорите.

Я Вас обнимаю, а Мур передает привет Вашим дочкам[986], которым он в конце концов простит их «женственность» — чтобы не произнести безобразное слово: пол.

                                       МЦ.

Мы поедем с поездом в 2 ч<часа> 30. Мы: Мур, все живые герои и фантомы[987] «Juwikinger» — и я. Поезд будет перегружен.

<Приписка на полях: >

Я привезу стихи — на этот раз, русские. Прибавьте и это к грузу поезда.

Впервые — Письма к Ариадне Берг. С. 21–22. СС-7. С. 476 477. Печ. по СС-7.

<15 февраля 1935 г.>[988]

Пятница

Увы с воскресеньем — и может быть надолго. У Мура грипп с воспалением ушей (среднее ухо) и большой жар. Бог знает, сколько это продлится.

Я Вас целую и детей также и скоро дам о себе знать.

                                       МЦ.

Вагон в воскресенье уедет свободный от всех наших грузов.

Мур заболел (рвота, сильный насморк) сразу после того, как я Вам отправила письмо, — пять минут после!

Впервые — Письма к Ариадне Берг. С. 23. СС-7. С. 477. Печ. по СС-7.

Vanves (Seine)

33, Rue Jean-Baptiste Potin

18-го февраля 1935 г.,

понедельник

                         Дорогая Анна Антоновна!

В этом письме всё— во-первых.

Во-первых — ушла — Аля[989].

Во-первых, у Мура и С<ергея> Я<ковлевича> грипп, у Мура — с воспалением среднего уха в обоих ушах, у С<ергея>Я<ковлевича> с ужасающим кашлем и сильным жаром. Оба лежат уже шестой день.

Во-первых — читала статью Бема в Мече. Хорошо. Всерьез — не только к автору и к поэме, но и к стиху[990].

Во-первых — огромное спасибо за освобождающее, окрыляющее письмо.

Во-первых — около двух недель не держала пера в руках: убирала и «умывала» — верней — отмывала квартиру после Али. Но еще одно во-первых: то, с чего началось:

2-го числа было мое чтение о Блоке, совместное с Ходасевичем[991]. Я — «Моя встреча с Блоком», он — «Блок и его мать». (Пишу себя первой п<отому> ч<то> читала первой). Да. До самого утра 2-го февраля не успела ни разу прочесть рукописи. И вот, утром — заболевает Мур. (Первая болезнь). Посылаю Алю за лекарством в аптеку. «Да, да» — «Иди скорей, а то надо принять натощак» — «Да, да». — Полчаса проходит. Захожу: сидит, штопает чулки. — «Аля, ведь надо в аптеку». — «Да, да». — «И еще вытрясти печку. (NB! их с Муром). Я — не успею, п<отому> ч<то> последний срок для рукописей». — «Да, да».

Словом, с 7 * ч<асов> до 10 ч<асов> не пошла. Штопала чулки, примеряла вязаные береты, причесывалась, — все это 2 * ч<аса>. Мур не ел, — ждал.

Наконец, я — после 10-го или 20-го напоминания: — Ты — издеваешься. Сегодня мое чтение, ты не даешь мне работать. Мур — болен, ты не идешь в аптеку. Печка не прочищена. Это — позор!

— По-моему, позор — с Вашей стороны, — та*к говорить с взрослой дочерью. Впрочем, Вас уже все знают! Я: — Все или не все, — иди тотчас в аптеку. — А если Вы будете со мной говорить таким тоном — я вообще не пойду. — Пойдешь. — Нет. — Берегись. — Очень я вас боюсь! Эти времена прошли. Вы — берегитесь! (и т. д.). Я несколько раз остерегала ее. что дам пощечину. Она не унималась и после слов: — Это Вы — лживая. Вашу лживость все знают! — ее получила. Тут С<ергей> Я<ковлевич> ударил меня, я бросила в него чашкой (попала в стену), Мур (больной!) побелев кинулся на отца.

Вот уже 2 недели живет у знакомых в Медоне, очевидно всех «очаровывает». За болезнь была два раза — и оба раза за вещами (не книгами: — тряпками). Зная, что я одна, видя мою работу — не предложила помочь. Заходит «на минутку». Нынче впервые пришла намазанная: щеки, и губы, брови, все. С огромными поддельно-бирюзовыми серьгами в ушах. Я попросила ее разобрать со мной ее вещи — их груда и они всюду и особенно у Мура: узлы тряпья, стопы кинематогр<афических> журналов, куски вязанья и т. д. — все замшенное многомесячной пылью. — Приду в четверг. — Аля, больше двух недель прошло, Мур болен и не может лежать в такой пыли, а я за тебя не могу разобрать. Приходи завтра. — Завтра я целый день рисую. — А в среду? — В среду у меня школа. — Не целый же день. Мне до четверга неудобно. — А Муру — удобно дышать грязью? — А Вы, пожалуйста, не кричите!

Кончилось полным одобрением Али — С<ергеем> Я<ковлевичем> и его руганью — меня: — «Вы выжили, из дому! Вы — мачеха! Вы — мопассановский тип! Вы мещанка!»

— ОБЫЧНОЕ. —

Я не узнаю ни его, ни ее. Оба меня когда-то любили — больше жизни. С<ергей> Я<ковлевич> меня давно уже не любит (иногда, все реже и реже — жалеет, а бессознательно — ненавидит, как помеху его отъезду в Россию. Я него — препятствие, колодка на ноге. И «мещанка»), А эта накрашенная, самоуверенная, беспощадная (не поухаживать за отцом, который ее любит до слепости!) современная барышня с поддельной огромной бирюзой в ушах (есть — настоящая, ее бросила дома) — явно не моя дочь: я с ней просто — незнакома.

— Бог с ней! —

Постепенно перестирываю все залежи, — простынь, — снимала и прятала по узлам и углам, чтобы не стирать. Не стирала — месяцы. То же — наволочки и полотенца. Стирала только нарядное и показное. (Вижу, что опять о ней, — но я полна негодования!). Если бы Вы знали, что* это были за пуды грязи, которые я вынесла! Комки чулок, носовых платков, которыми мыла кастрюли и потом прятала под шкафы и матрасы. Unkennbar![992]

После ее ухода я просто надела очки — и прозрела. Это было самое циническое издевательство над домом — годами. Та*к, в прошлом году обнаружила за шкафом в десяти сальных бумажных мешках — бутерброды за месяц, которые я ей давала на службу: масло, сыр, котлеты, — что было. Все выкинула и сгноила. В 21 год. Это уже не «детское». О, нет. А хлеб — годы бросала в уборную, от чего та затыкалась. После голодной Москвы и голодного приюта, где ее сестра 3-ех лет умерла — с голоду.