Я потеряла молодого друга[919] — трагически — он любил меня первую, а я его — последним (тому шесть лет).
И вот всё заново переживаю. Действенно, душой действия (не «человеком») разбираю, раскладываю, перечитываю его письма и мои — уцелевшую переписку, он хранил даже мою последнюю записку карандашом двухлетней давности, я в ней о чем-то запрашивала. (Мы с ним не общались целых четыре года.)
Это раскололо мне сердце, я ведь думала, что он меня совершенно забыл.
— Итак, простите.
Почти все свое свободное время (??) я провожу с его родителями, такими разными и которым, что* я могу дать? Я не могу вернуть им их сына
Вчера я была на кладбище с его матерью: деревья входят в него свободно, это вход в лес, в (наш!) Медонский лес.
Как оттуда уходить, оставлять его одного в холоде и в ночной тьме, — в глине?
Ему было 25 лет, когда он умер; 18 — когда он меня (я его) любил(а); 16 — когда я с ним познакомилась.
— И вот. —
Еще раз простите, Я много о Вас думала, и не знаю, на глубине самой себя (там, где уже нет «формы»), я все же была в Вас уверена.
Я ничего не сделала для своей рукописи — своих рукописей[920], но сегодня поеду в город и постараюсь найти кого-нибудь, чтобы их переписать (на машинке: ненавижу слово «перестукать», как звук, как вещь).
Я Вам скоро снова напишу.
Простите меня!
МЦ.
У меня хороший рождественский подарок для Ваших дочерей[921], я Вам его дам, когда мы снова увидимся, надеюсь скоро. Хотите ли, можете ли приехать в четверг, в этот четверг, к пяти? Жду ответа.
<Приписка на полях:>
Садитесь в Кламарский поезд на вокзале Montparnasse.
Монпарнас
4.31
4.50
5.10
Кламар
4.43
5.01
5.17
Скажите, каким поездом поедете. Я приду на вокзал. Это совсем близко, но найти нелегко, так как это Vanves.
Я Вас жду.
Впервые — Письма к Ариадне Берг. С. 15–16. СС-7. С. 474–475. Печ. по СС-7.
77-34. В.Ф. Ходасевичу
С праздниками, дорогой В<ладислав> Ф<елицианович>!
И с очередной срочной — просьбой (завершительные строки статьи о Гронском)[922]: кто из русских поэтов умер до 30 л<ет>?
Лермонтов, Веневитинов (??), Бенедиктов, Надсон[923], — еще кто?
Можно и XVIII в., но там, по-моему, жили поздно.
А среди нас?
Наверное кого-нибудь основного забываю.
— Умоляю! Если можно — pneu, п<отому> ч<то> надеюсь к сороковому дню (31-го)[924].
Сердечный привет Вам и О<льге> Б<орисовне>[925].
МЦ.
<26 декабря> 1934 г.
Vanves (Seine), 33, Rue J<ean->B<aptiste> Potin
Впервые — Новый журнал. 1967. С. 112. СС-7. С 467. Печ. по СС-7.
78-34. А.А. Тесковой
Vanves (Seine)
33, Rue Jean-Baptiste Potin
27-го декабря 1934 г.,
3-ий день Рождества.
С праздником и наступающим Новым Годом, дорогая Анна Антоновна!
Это уже второе мое письмо Вам к праздникам, ибо перечтя первое, устрашилась его безрадостностью и решила не отправлять, верней — не решилась отправить. Письмо, как Вы уж догадываетесь, было о делах семейных: дочерне-материнских, — а Бог с ними! — На этот раз, еще другое в жизни есть. Бывает горе на нас похожее, наше, а бывает и чужое, несвойственное, в котором ничего не узнаешь, вроде бытовых бедствий или уж слишком обще-человеческих, почти прописны*х: неблагодарность детей, и т. д. Мне вдруг стало стыдно идти к Вам, человеку с исключительной душой и судьбой, с такими обычными и не-моими катастрофами — ведь случай потрясающе банален, и изумителен он только приуроченностью ко мне. Что* страдать от поговорки?
_____
А вот другое горе: мое. Чистое и острое как алмаз.
21-го ноября погиб под метро юноша — Николай Гронский. Он любил меня первую, а я его — последним. Это длилось год. Потом началось — неизбежное при моей несвободе — расхождение жизней, а весной 1931 г. и совсем разошлись: на*глухо. За все три года я его видела только раз, в поезде, — позвала — не пришел. (Позвала «заходить» и он, не поняв словесного прикрытия, оскорбился). И вдруг, 21-го ноября утром в газете…[926]
— Но это не всё. Юноша оказался большим поэтом. Вот его вещь, — мой грустный подарок Вам на Новый Год. Он и при мне (18, 19 лет!) писал стихи и были прекрасные строки, и я все спрашивала его, верней — себя: — Будешь ли ты — или нет — поэтом? И вот, расставшись, стал. Сохранилась вся наша переписка (лето 1928 г.) — целое Briefbuch[927]. Он писал мне из Bellevue (под Парижем, где и мы жили первый год) в Pontaillac на океан. Он должен был ко мне приехать, но придя перед поездом проститься с родителями, застал разъяснение: мать уходила от отца[928]. Поставив чемодан у двери, вступил в «беседу» — третьим, — и сразу скажу, что чемодан этот 6 ч<асов> спустя унес обратно на свой чердак, где жил, т. е. остался — чтобы мать осталась — и никогда ко мне не приехал — и никогда уже не увидел Океана. А мать, 6 мес<яцев> спустя (он заработал по месяцу на час!) все равно ушла, и жертва была — зря. Все это сохранилось в его и моих письмах. Он подарил мне свой детский крестильный крестик, на котором «Спаси и сохрани». — «Я все думал, что* Вам подарить. И вдруг — понял: ведь больше этого — нет. А пока Вы со мной — я уже спасен и сохранен». Я надела ему — свой, в нем он и похоронен, — на новом медонском кладбище, совсем в лесу: был лес, огородили — и всё. Там он и лежит с 26-го ноября (вчера как-раз был месяц!) под стражей деревьев, входящих в кладбище, как домой. Сколько раз мы мимо него ходили!
9-го дек<абря> появилась его поэма Белла-Донна (савойская горная цепь), я написала о ней «статью»[929], и вот, просьба: не могли бы Вы, дорогая Анна Антоновна, ее перевести и поместить в Чехии? Статья небольшая: на полтора газетных фельетона. Если бы была надежда, я ее бы Вам переписала и послала, но это все-таки полных два дня работы, так что — без надежды — трудно приняться. Может быть пойдет в Посл<едних> Нов<остях>. Статья интересная, ибо касается всей поэзии и, главным образом, отвечает на вопрос о языке, среде, почве, корнях поэта. Это — первый поэт, возникший в эмиграции. Первый настоящий поэт. Вы это сами увидите.
После него осталось 500 рукописных страниц стихов: много больших поэм (знаю, пока, только одну) и драматическая вещь «Спиноза». Через несколько месяцев выйдет первая книга, стран<иц> на 130[930]. Издает — отец. Отец его один из редакторов «Посл<едних > Новостей».
Да, он был необычайно красив: как цветок.
