По-моему — это порочность.

Начала было — точно уже в ответ на Ваше письмо приводить в порядок все свои стихи после «После-России», — их много, но почти нет дописанных: не успевала. Но вот — уход Али (чистка) и болезнь Мура и С<ергея> Я<ковлевича>.

Но — ничего: постараюсь. Это — нужно сделать, чтобы что-нибудь от этих лет — осталось, кроме Алиного померанцевого румянца и бирюзовых пуговиц в ушах.

Сделаю.

Ибо никто из нас не знает — когда.

П<авел> П<авлович> Гронский в восторге от статьи А<льфреда> Л<юдвиговича> о Белла-Донне. Передайте, пожалуйста. Прямо — сиял. Матери, после чтения, еще не видела. Она все хворает.

…Мне очень нравится о сложности, которая не-сложность[993]. Тонко и точно. Я, в конце концов, человек элементарный, люблю самые простые вещи. Сложна я была только в любовной любви, да и то — если гордость — сложность. (По мне — сама простота. Но дает — сложные результаты.)

Да и Пруст[994] — прост. И Рильке. — Утверждаю.

Андреева переписала мне мое о Гронском на машинке, — только нужно вставить К (эта буква — выпала). Засяду, сделаю, пришлю.

Посл<едние> Нов<ости> вчера, 17-го, воскр<есенье>, напечатали мою Сказку матери, сократив и исказив до неузнаваемости. Сокращено в сорока местах, из к<оторых> в 25-ти — среди фразы. Просто — изъяты эпитеты, придаточные предложения, и т. д. Без спросу. Даже — с запретом, ибо я сократить рукопись — отказалась. Потому и лежала 3 месяца. И вдруг — без меня. Я, читая, — плакала. Пришлю Вам и Посл<едние> Нов<ости> — и свое.

Расскажите Бему. Сделал это негласный редактор П<оследних> Нов<остей> — Демидов. М<ожет> б<ыть> Бем его знает.

Книжку Белла-Донна? Было бы — чудно. Но надо запросить отца — он собирается издавать книгу стихов, но, кажется, одних стихов — без поэм[995]. Запрошу его — в виде отдаленного плана — при встрече.

Кончаю и отсылаю не успев перечесть.

Благодарю. Обнимаю.

                                       МЦ

<К письму приколота фотография, на обратной стороне надпись рукой Цветаевой:>

Кусок комнаты Н. Гронского.

Книжный шкафчик, — тут и мои книги стоят. Наверху — горная фляжка. Над шкафом — альпийский топорик. Справа, внизу — горные башмаки. Так мы сняли, по частям, всю комнату. Покажите Бему и в каком-нибудь письме — верните.

                                       МЦ.

Февраль 1935 г.

(Снято в первых числах декабря 1934 г.)[996]

Впервые — Письма к Анне Тесковой, 1969. С. 119–120 (с купюрами). СС-6. С. 419–420. Печ. полностью по кн.: Письма к Анне Тесковой, 2008. С, 208–212.

Понедельник, 18-го февраля 1935 г.[997]

                         Милостивая государыня,

У меня теперь двое больных: Мур, и мой муж — самый больной из двух. Жар не хочет спадать, кашель сокрушительный, тот же грипп, но в более острой форме.

Если Вы не опасаетесь заразы (кто знает?), приходите в среду к 4 ч<асам>, я буду бесконечно рада Вас видеть.

Метро до Mairie d’Issy (конечная станция), подымайтесь по Av<enue> Ernest Renan (на углу кафе, улица в гору), затем идите по Rue Baudin, которая Вас приведет к Av<enue> de Clamart, затем Rue J<ean-> B<aptiste> Potin (мой дом № 33 угловой). Спрашивайте от времени до времени каждую следующую улицу, если Вы начнете с J<ean-> B<aptiste> Potin — никто ее не знает, ибо это щель.

Я Вас жду и обнимаю.

Спасибо за посылку — Ваши книги Вас ждут.

                                       МЦ

Впервые — Письма к Ариадне Берг. С. 24. СС-7. С. 477. Печ. по СС-7.

Vanves (Seine)

33, Rue Jean-Baptiste Potin

23-го февраля 1935 г.

Дорогая Анна Антоновна! Вчера тщетно прождала весь вечер А<ллу> Головину[998], к<отор>ая сама попросила придти ко мне вторично, чтобы прочитать свои стихи.

Мое впечатление? Совсем не очарована. Ни малейшего своеобразия, — чистейший литературный тип. И интересы только литературные. За весь вечер — ни одного своего слова, — чужие умные. Скучно! — Кроме того, каждые пять — для честности: десять минут — вынимала зеркало и пудрила нос, с напряженным вниманием вглядываясь, точно не ее (нос). Так же часто и peinlich[999] расчесывалась, прижимая волосы к ушам. Ничего личного — от нее ко мне, ни от меня к ней — я не почувствовала. Передо мной сидела литературная барышня (хотя она и «дама»), перед нею — усталая, загнанная, заработавшаяся, совсем не литературная — я. Я перед ней себя чувствовала начинающей, — нет, никогда и неначавшей! (Поймите — о чем я говорю: о причастности к литературной среде.) Она очень бойкая — все находит, всюду проникает, никого и ничего не смущается. Ни сло*ва (мне — всё равно, но характерно для нее) не спросила о моем писании, — все время о себе: напр<имер> стоит ли ей писать прозу. (Откуда я знаю?? Я — никого не спрашивала — и 6-ти лет.) Полная литературная поглощенность собой. — Что* мне с этим делать? — Намеревалась идти к Ходасевичу советоваться с ним о своих писаниях[1000]. Ну, он пожёстче, помэтристее (ma*tre) — меня, я — что*? могу только сказать — как я пишу, и совсем не возвожу этого в закон. Я — литературно — бесконечно, бездонно-невинна, — точно никогда и не писала.

Воспитана — неважно. Я, в ответ на ее запрос, просила ее придти в четверг, чтобы познакомить ее с отцом Н<иколая> Гронского (думала — о Вас), к<отор>ый должен был принести фотографии сына. Хотела, чтобы она рассказала, как понравилась поэма в Праге — он этим живет. Кое-что из этого упомянула в письме. Пришла в среду — «насчет четверга я не была уверена». (В чем??). Значит — мало-человечна[1001]. (Отец).

Дальше: сама попросила придти еще в пятницу — почитать, вчера весь вечер жду, — нет. (В Париже молниеносная почта pneumatique, всегда можно предупредить).

Бему обо всем этом — ни слова: не надо — огорчать[1002]. Это я — только Вам.

Мой вывод: до чужой души мне всегда есть дело[1003], а до чужой литературы — никогда. Ко мне надо — с душой и за душой, все остальное — тщетно.

Приготовила ей для передачи Вам: на машинке мое — о Гронском (Посмертный подарок) и подарочек — Вам: Думаю — уже не придет Тогда — почтой.

А вот стихи Н<иколая> П<авловича> Гронского — мне — тогда — (1928 г.) — которых он мне никогда не показал: