Осанна = спасение

(Его пометка)

Отец сидел и читал письма (его — ко мне), я сидела и читала его скромную черную клеенчатую книжку со стихами. Отец часто смеялся — когда читал про кошку[1005] — нашу, оставленную ему, когда уезжали на* море и которую он от блох вымыл бензином — и что* потом было — и еще разное, бытовое. Отец его очень простой и веселый и широкий — насквозь жизнерадостный (он перед смертью стал в тупик) — и веселье (жизнь) когда может — прорывается. Но все-таки он что-то в этих письмах — понял. — «Тут очень глубокое чувство, все это ведь писано та*к… на поверхности — а под этим…»

Хочу (как в воду прыгают!) дать ему и свои письма — к нему. Пусть знает ту, которую любил его сын — и то, как эта та его любила. Матери бы я не дала. (Ревность).

Говорили об издании стихов. Всего будет 3 тома. I — поэмы, Спиноза (драматическое) и немного стихов. II т<ом> — то, что он называет Лирика. III т<ом> проза (к<отор>ую я совсем не знаю, только письма). А лучший том — когда-нибудь — будет наша переписка, — ПИСЬМА ТОГО ЛЕТА. Этим летом непременно (огромная работа!) перепишу их в отдельную тетрадь, его и мои, подряд, как писались и получалось. Потом умолю Андрееву переписать на машинке и — один экз<емпляр> отцу, один экз<емпляр> — Вам. Самые невинные и, м<ожет> б<ыть>, самые огненные из всех Lettres d’amour[1006]. Говорю об этом спокойно, ибо — уже та*к давно, и один из писавших — в земле…

Самое странное, что тетрадь полна посвящений В Д. (его невесте, к<отор>ая вышла замуж за другого) — посвящений 1928 г., когда он любил — только меня. Но так как буквы — другим чернилом, он очевидно посвятил ей — ряд написанных мне, а мне оставил только это неперепосвяти*мое — из-за имени. (Марина: море).

Напр<имер> — рядом с этим, т. е. в те же дни — посвященные В.Д. стихи о крылатой и безрукой женщине[1007]. Прочтя сразу поняла, что мне, ибо всю нашу дружбу ходила в темно-синем плаще: крылатом и безруком. А тогда — никакой моды не было, и никто не ходил, я одна ходила — и меня на рынке еще принимали за сестру милосердия. И он постоянно снимал меня в нем. И страшно его любил. А его невеста — видала карточку — модная: очень нарядная и эффектная барышня. И никакого бы плаща не надела — раз не носят: Когда прочтете переписку, поймете почему двоелюбие в нем — немыслимо. Очевидно — с досады, разошедшись со мной. Или ей — как подарок.

С<ергей> Я<ковлевич> все болеет, — грипп не кончается. Мур нынче в первый раз вышел. Аля «заходит». Нынче стирала и даже не выжала своего белья: ушла, бросив на умывальнике. Увидев у меня на голове красный платок (от пыли) — «Это — мой». Ведет себя мелко: от еды неизменно отказывается: — Мне — некогда. Меня — ждут.

Дом немножко налажен. Выношу тазами Алино наследство: чем разбирать — выбрасывает всё. А м<ожет> б<ыть> отвратительно всё домашнее. Бог — с ней!

Почти не пишу. Работа, работа, работа. Дом невероятно запущен. (Кв<артира> темная, с большими коридором и полками, туда-то всё и пихала, зная, я не вижу). Выкрала у меня детский Мурин альбом и выдрала лист. Другие фотографии (оттуда же) нашла в ящике с грязным бельем. По-моему, это — порочность. Я ее — боюсь.

Кончаю, надо готовить ужин. Пишу ужасным почерком, — знаю. Подожду еще два дня (Головину) и вышлю рукопись. Бему — о ней — ни слова. Пусть — любуется! И верит…

Обнимаю Вас и жду письма.

                                       МЦ.

Головина целиком занята собой: литературой и носом. А я ни тем ни другим никогда не была занята. Отсюда — разминовение.

Впервые — Письма к Анне Тесковой, 1969. С. 121 123 (с купюрами). СС-6. С. 420–422. Печ. полностью по кн.: Письма к Анне Тесковой. 2008. С. 212–216.

Vanves (Seine)

33, Rue J<ean>-B<aptiste> Potin

26-го февраля 1935 г.

                         Милый Юрий Иваск,

Пишу вам наспех — это письмо совсем не то — но те письма так и остаются, и корреспондент не получает ничего — кроме обиды.

Пишу Вам среди рукописи — даже-сей — целых трех! — Гронском, которые должна слить — сбить — в одну. Одна была для П<оследних> Нов<остей> (не взяли, т. е. заваляли — и я взяла)[1008], другая для сербского «Русского Архива»[1009] (мы с Гронским — в архив! Si jeu-eunes[1010]. Он — *ternellement, но я, кажется — тоже — *ternellement[1011]…), а третья — собственные мысли. Всё это буду читать 10-го, в Salle de G*ographie его и моим друзьям[1012]. Это — моя единственная гласность. М<ожет> б<ыть> — потом — возьмет Сербский Архив — по-сербски. По-русски мне о Гронском сказать не дали.

                                        Наспех ответ:

Vanves — banlieue[1013] — пригород, в 15 мин<утах> ходу от последнего парижского метро. Развалина — 200 лет — каштан в окне — я.

Н<иколай> П<авлович> трагически погиб (случайность), но никаких «трагических» обстоятельств не было, — в полном цвете и силе. Обо всем этом — пишу, а Вы — не прочтете[1014].

Вы первый сказали «сын Цветаевой». Первый — осознали. Спасибо. Георгий (материнская транскрипция)[1015] — Мур — родился 1-го февраля 1925 г., в воскресенье, в полдень — в чешской избе — в метель — в синем пламени загоревшегося спирта.

В меня: квадратом плеч, крупной головой, упорством, мыслью, словесной, верней — филологической одаренностью и математическим ничтожеством (первый во всем, кроме) — и более всего в меня — тем, что — в себя.

Обрываю. Пишите.

                                       МЦ.