_____
Море — блаженное, но после Океана — по чести сказать — скучное. Чуть плещется, — никакого морского зрелища. Голубая неподвижность — без событий. Пляж — чудесный: песчаный и дно очень долго — мелкое. Вода — изумительного цвета. Но (Вам — скажу) — скучно. Я плохой пловец, — не моя стихия, а лежать для меня — самый тяжелый труд. С Муром же ходить — нельзя, и долго нельзя будет. А какие вокруг горы! Сосна, лаванда, мирт, белый мрамор. И какие — доступные. Я нынче писала С<ергею> Я<ковлевичу>: здешние горы — Чехия, выигравшая 5 милл<ионов> в Национ<альную> Лотер<ею>, но — Чехия: то же обожаемое мною соединение сосны, камня и суши. (Чехия осталась у меня в памяти как один синий день. И одна — туманная ночь.)
Наш сад переходит в горку, немножко нынче с Муром побродили, я сразу влюбилась в какой-то куст, оказался — мирт, — посылаю веточку.
О встрече с Пастернаком[1241] (— была — и какая невстреча!) напишу, когда отзоветесь. Сейчас тяжело — и неуверенно, м<ожет> б<ыть> Вы уже переехали на дачу и письмо не дойдет? Но все же — надеюсь.
— О многом напишу, о чем не могу писать никому. О том, что я — aus dem Spiel, совсем, aus jedem[1242]. Смотрю на нынешних двадцатилетних: себя (и все же — не себя!) 20 лет назад, а они на меня — не смотрят, для них я скучная (а м<ожет> б<ыть> «странная») еще молодая, но уже седая, — значит: немолодая — дама с мальчиком. А м<ожет> б<ыть> просто не видят — как предмет. Горько — вдруг сразу — выбыть из строя —живых.
Вечера — самое тяжелое. Мур в 9 ч<асов> спит, в мансарде — жарко и крохотная керосиновая лампа, на воле темно и писать нельзя. К морю — тоже нельзя. Никуда нельзя. И никого нет. Вокруг русские радостные голоса: — идем? идем! — не забудьте кофточку: свежо! — палку взяли?
И — пошли.
А я хожу — быстрее их!
_____
Мур на берегу — красивый: невероятной длины — ноги, что* всегда придает — полет. Очень выровнялся. С увлечением играет в песок и успел уже потерять — прозевать! унесло из-под носу — два ведра. Купаться нельзя — полощется. Дай Бог ему здоровья!
Я давно уже выбита из колеи писания. Главное — нет стола, а если бы и был — жара на чердаке тропическая. Но еще главней: это (вся я) никому не нужно. Это, в лучшем случае, зовется «неврастения». Век меня — миновал. Но об этом — в другой раз. Целую Вас, дорогая Анна Антоновна, и жду быстрой весточки, что — дошло.
МЦ.
<К письму приколот засушенный цветок.>
Впервые — Письма к Анне Тесковой, 1969. С. 125–127 (с купюрами). СС-6. С. 424–426. Печ. полностью по кн.: Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 223–226. С уточнениями по кн.: Письма к Анне Тесковой, 2009. С. 267–268.
53-35. А.Э. Берг
La Favi*re, par Bonnes (Var)
Villa Wrangel
4-го июля 1935 г.
Дорогая Ариадна,
Пока — два слова. Ваше письмо долетело, верней — доползло, — спасибо. На 14-тый день после Муриной операции мы с Божьей и дружеской помощью тронулись, на train de vacances, на Юг. Фавьер — несколько русских вилл и французских ферм, без улицы и почтового ящика. Огромный пляж, на котором мы с Муром, от 4 до 6 ч<асов> — одни, не считая прибегающих собак.
Виноградники подходят прямо к морю, уступая последнюю близость — соснам.
Растительность — сосны, всякого рода деревца и кусты, среди которых — мирт. На миртовом дереве повесилась Федра, у меня говорящая:
На хорошем деревце
Повеситься не жаль!
Нет, не так, — так:
Федра: — Ввериться? Довериться?
Кормилица: — Лавр орех — миндаль!
______
Жизнь здесь трудная, густо-хозяйственная, все нужно добывать — и весьма в поте лица.
Самое, для меня, тяжелое: нельзя ходить. Муру нельзя ходить, — значит и мне нельзя. А — какие горы!! И горный городок — Bonnes — феодальный: мой — и всего только в 6 кил<ометрах> всходу! Дразнит — пуще чем лисицу — виноград. Ногой подать!
Мур, конечно, не купается, полощется руками и ногами и ухитряется ходить на четвереньках, не моча бандажа. Он очень сознателен.
Спасибо Вам и Вашим дочкам за память. Мур с удовольствием писал им ответ. Это — первые девочки, к которым он хорошо относится.
— Жаль Вас на морковь и горошек! Как себя. Такая работа — сон, дурман, как всё, что не тетрадь, либо: не в тетрадь.
Целую Вас и сердечно рада буду, если еще напишете. От Г<артман>ов перед отъездом получила 70 фр<анков>, еще не успела поблагодарить. Courbevoie (Seine)? — Carle H*bert (37? Не помню, умоляю сразу, а то выхожу — невежей).
Дай Бог, чтобы и остальные последовали их примеру: перешлют.
Еще раз спасибо за память.
МЦ.
Впервые — Письма к Ариадне Берг. С. 40–41. СС-7. С. 486–487. Печ. по СС-7.
54-35. Н.С. Тихонову
La Favi*re, par Bonnes (Var)
Villa Wrangel
6-го июля 1935 г., суббота
Милый Тихонов,
Мне страшно жаль, что не удалось с Вами проститься[1244]. У меня от нашей короткой встречи осталось чудное чувство. Я уже писала Борису[1245]: Вы мне предстали идущим навстречу — как мост, и — как мост заставляющим идти в своем направлении. (Ибо другого — нет. На то и мост.)
Что Ва*м этот край — по* сердцу и по силам — я верю и вижу. Вы сам — этот край. Факт своего края, а не свидетельство о нем. Вы сам — тот мост — из тех; что сейчас так много строят. Видите — начав с иносказательного моста, кончила — достоверным, и рада, как всему, — что — само*.
С Вами — свидимся.
От Б<ориса> у меня смутное чувство[1246]. Он для меня труден тем, что все, что для меня — право, для него — его, Борисин, порок, болезнь.
Как мне — тогда (Вас, впрочем, не было, — тогда и слез не было бы) — на слезы: — Почему ты плачешь? — Я не плачу, это глаза плачут. — Если я сейчас не плачу, то потому, что решил всячески удерживаться от истерии и неврастении. (Я так удивилась — что тут же перестала плакать.) — Ты — полюбишь Колхозы!
…В ответ на слезы мне — «Колхозы»,
В ответ на чувства мне — «Челюскин»!
[1247] Словом, Борис в мужественной роли Базарова[1248], а я — тех старичков — кладбищенских.
А плакала я потому, что Борис, лучший лирический поэт нашего времени, на моих глазах предавал Лирику, называя всего себя и все в себе — болезнью. (Пусть — «высокой»[1249]. Но он и этого не сказал. Не сказал также, что эта болезнь ему дороже здоровья и, вообще — дороже, — реже и дороже радия[1250]. Это, ведь, мое единственное убеждение: убежденность.)
