Будете отвечать — положите мое письмо перед собою.

Позже понедельника выехать не сможем, ибо в четверг, с утра — ему — говеть, мне тереть.

Целую и жду скорого ответа.

Любящая Вас и радующаяся Вам

                                       Марина

Захвачу Поэта-альпиниста и м<ожет> б<ыть>еще что-нибудь (И последняя наглость) будет ли у меня кофе «* volont*»[1079]??? Целый мой кофейник, чтобы никого не спрашивать. Могу привезти свой.

Я еще ни разу — за всю весну — не была в лесу! (Наш от нас 45 мин<ут> не — хода, а бега.)

<Приписка на полях>:

А адрес, как эхо:

Vaumoise[1080]

(эхо): — Oise…

(И получились — стихи:

А адрес, как эхо:

— Vaumoise. (Эхо): Oise…

ТАК СТИХИ И ПИШУТСЯ.

М<ожет> б<ыть> так сделаем, если дорога* дорога, к Вам — мы, а от нас — Вы? (Иначе навсегда останемся! Состаримся…)

Впервые — Письма к Ариадне Берг. С. 27–29. СС-7. С. 478-479. Печ. по СС-7.

Vanves (Seine)

33, Rue Jean-Baptiste Potin

22-го апреля 1935 г., понедельник

                         Дорогая Ариадна,

(Как хорошо, что вы мне не сообщили отчества, которого я, очевидно, так никогда и не узнаю, — разве что Гартманы[1081] воскреснут, в чем — сомневаюсь.)

Итак — телеграммы нет, стало быть — все в порядке (в Вашем порядке, т. е. в порядке Вашей жизни).

Хотите — следующее (единственно — возможное): мы приезжаем 30-го, на третий день русской Пасхи, т. е. в первый Мурин учебный день, который он пропустит + еще два. Ибо посреди учения, уже начав, — пропустить три дня — он первый не захочет. А так выйдет — законное продление русских праздников.

А я даже рада, что так случилось: 1) люблю ждать (хорошего), 2) успею убрать дом, все перестирать, и т. д. 3) подарю Муру лишних три свободных дня, 4) исправится погода (должна), 5) успею разыскать для Вас оттиск Тезея[1082] и др. (у меня — залежи!), 6) будем у Вас есть пасху, да, непременно, — чего бы не было, если бы мы приехали сейчас, на Страстной (м<ожет> б<ыть> Вы католичка и пасху едите как раз сейчас и всю съедите?? (Стон: о-о-о!) Впрочем, католики пасхи не едят, едят — русские, а так как Вы — русская, то будете есть на русскую пасху. В пасхе так уверена, потому что сама ее буду делать на днях и уже по инерции — у Вас, т. е. я так буду переполнена ею (NB! душевно), что мы с вами невольно пойдем покупать творог. Вот — разве что творога нет в Vaumoise… Тогда привезу (и приеду совершенно мокрая, п<отому> ч<то> он протечет). Нет, серьезно: если творогу у Вас нет, напишите — постараюсь привезти сухого, закажу заранее, только напишите — сколько. Но — так как aller guter Dinge sind sieben (а не drei)[1083] должен быть еще седьмой пункт радости; ах — май, 1-oe мая! Итак 7) увидимся в апреле, а расстанемся в мае, что длительнее и богаче только апреля.

Теперь, кажется, всё.

Итак, жду ответа.

Во вторник, 30-го апреля, третий день русской Пасхи. Предполагаю — поездом. Если будете отвечать, напишите, если помните: grande banlieue[1084] на кассе или что-нибудь другое? И № платформы. А если забыли — неважно, потычемся с Муром и обнаружим.

Итак: 1) подходит ли Вам 30-ое? 2) Касса и платформа. 3) Нужно ли везти творог и в каком количестве? 4) Сумеем ли мы с Вами, общими силами, сшить Муру рубашку с длинными рукавами, т. е. списать ее с уже имеющейся старой? Или Вы так же не умеете кроить, как я? (Умею только рабски шить…) М<ожет> б<ыть> Fraulein умеет?? Или — ее уже нет??? Будете отвечать — положите письмо перед собой.

                                       МЦ

Сладкое очень люблю, а Мур — еще больше. Вы — en veine de[1085] кондитерства, а Мур — как раз en veine de потребления, но как раз ничего нет, так что он будет копить — жадность и привезет Вам целый клад.

Обнимаю. Сердечный привет детям.

<Приписка на полях>:

Я люблю поезд, п<отому> ч<то> он старый и скоро совсем кончится. Из чистой преданности.

Впервые — Письма к Ариадне Берг. С. 29–31. СС-7. С. 480–481. Печ по СС-7.

Vanves (Seine)

33, Rue Jean-Baptiste Potin

23-го апреля 1935 г.,

третий день католической Пасхи

и русский Страстной вторник.

                         Христос Воскресе, дорогая Анна Антоновна!

Ничего о Вас не знаю, кроме записочки о переезде — туда же. (Так оставаться — значит переезжать. Так, старое все же оказалось лучшим. Вам (нам!) не новая квартира нужна, а старая жизнь: террасы, деревья, тишина, — просто парк Кинского[1086]. Видели ли Вы, кстати, изумительный фильм, один из лучших за мою жизнь — Symphonie inachev*e («Leise flehen meine Lieder»[1087]) — с живым Шубертом?[1088] Не забудьте ответить. Начинается со старой Вены и гитары.

Должно быть Вы, как я, любите только свое детство: то, что было тогда. Ничего, пришедшего после, я не полюбила. Та*к, моя «техника» кончается часами и поездами. (NB! Со светящимся циферблатом, очень удобных, но еще более — страшных, не выношу. На автомобили, самые «аэродинамичные», смотрю с отвращением и т. д.). Даже — такая деталь: почему-то у меня никогда, ни на одной квартире, в коридоре нет света. И вдруг, недавно, поняла: — Господи, да у нас в Трехпрудном[1089] был темный коридор, и я еще всегда глаза зажимала, чтобы еще темней… Ведь это я — восстанавливаю.

И жажда деревьев в окне — оттуда, где в каждое окно входил весь зеленый двор, — огромный как луг, настоящий Hof — феодальный: с сараями, флигелями, голубятней, и, еще, постепенностью каких-то деревьев сзади, не наших, чьих-то, ничьих, кончавшихся зеленоватым рассветным небом, и о которых я никогда не узнала — где.

Как бы я написала свое детство (до-семилетие) если бы мне — дали.

Был мой вечер Гронского[1090]. Я за два дня лишилась голоса (глубокая горловая простуда), но отменить уже нельзя было — зал был снят за 2 недели, даны объявления и т. д. И вот, прошептав два дня, в вечер третьего — прочла, громко. Сама удивилась, но чему-то в себе верила: не подведет. Зал был небольшой, но полный. Было много стариков и старушек. Был Деникин[1091], с к<отор>ым Н<иколай> П<авлович> дружил — сначала в Савойе, потом в жизни. Слушали внимательно, но вещь местами не доходила. Аудитория была проста, я же говорила изнутри поэмы и стихотворчества. А им хотелось больше о нем, а может быть — о себе. Родители отнеслись сдержанно. И С<ергей> Я<ковлевич> и Мур (порознь!), оба сказали: ревность. (К такой близости). Не знаю. Я сделала все, что могла. Во всяком случае, отец не подошел ни на перерыве, ни после, и не написал ни строки. Мать, к<отор>ую я много раз видела, отзывалась сдержанно. М<ожет> б<ыть>, им совсем другого было нужно, даже наверное. Я рассматривала Гронского как готового поэта и смело называла его имя с Багрицким[1092] и другими… Им это м<ожет> б<ыть> было чуждо, они сына — не узнали. Кончилось тем, что сюрпризом отдала две его карточки — впервые отпечатать и увеличить, — подарок на Пасху. Величиной с этот лист. Одну из них, самую лучшую, посылаю. Я знала его — моложе, мягче, с более льющимся лицом, менее твердым. Я знала его — между J*ngling и M*dchen[1093], еще душою. Мой о*н — другой. Это — и*х — все*х.