МЦ.
17-го Октября 1935 г., (NB! историческая дата)[1383] — четверг
Впервые — Марина Цветаева в XXI веке. 2011. С. 256. Печ. по тексту первой публикации.
77-35. А.Э. Берг
65 (ancien 33), rue J<ean->B<aptiste> Potin
Vanves (Seine)
18-го Октября 1935 г.
Дорогая Ариадна,
Убеждена, что операция удалась и что Бутя[1384] на Ваших глазах начнет поправляться — начиная с первого пюре — так было с Муром.
Только одно: после операции — непременно — бандаж: что бы Вам ни говорили. Сейчас «мода» — не надевать бандажа, но мода может завтра пройти, а живот (Бутин) останется, и важно, чтобы остался в наилучшем виде. Алексинский — светило аппендицита и вообще виртуоз операции — бандажа не предписал, а Мур носил — недолго — ровно месяц после того как встал, и снял по предписанию врача, в Фавьере. Не забудьте, что у детей вообще резкие движения, а инстинкта самосохранения — как у животных — нет. И, вообще, неопрятно, ненадежно — говорю о самом ощущении — ничем не защищенный живот, после такой встряски. (Мур упорно не хотел снимать бандажа и проносил его несколько лишних дней — в бандаже-же, к концу третьей недели, бегал.)
Ну — вот.
Бандаж заказывается заочно, точно (не стягивая и не прибавляя) сняв мерку, какую — Вам скажут в магазине, только не забудьте резинки (Муру не сделали, ибо был июль и никто не носил чулок), а то все время лезет вверх.
_____
Рукопись от Juillard’a уже получила. — молодец! Не только не затерял, но выслал заказным. Теперь смогу заняться своей поездкой: пока что выслала им свою прозу о Рильке (1927 г. — Твоя смерть) — м<ожет> б<ыть> найдут переводчика: моя проза, говорят, трудна (NB! — точна) — я бы сама перевела, но сейчас, после 12-ти лет Франции[1385] — физически отвыкла от немецкого, хотя на глубину знаю его лучше французского, ибо он — роднее. (Только что заметила, что Жюльяра произвела от Juillet, а не от Julie[1386]: надо Julliard…)
Напишите, когда собираетесь домой и всё об операции и ходе выздоровления.
Целую Вас и девочек, особенно — пострадавшую. Мур тоже о них вспоминает с большой дружественностью. Учится он — перескочив — отлично.
Впервые — Письма к Ариадне Берг. С. 47–48. СС-7. С. 490–491. Печ. по СС-7.
78-35. В.В. Рудневу
Vanves (Seine)
65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin
18-го октября 1935 г.
Дорогой Вадим Викторович,
По уши виновата — не поблагодарила ни за что, а благодарна за всё.
Прилагаю — может быть слегка-искупительный — билет на свой вечер стихов[1387] — 20-го.
Всего доброго! Не сердитесь.
МЦ.
Впервые — Надеюсь — сговоримся легко. С. 88. Печ. по тексту первой публикации.
79-35. Б.Г. и Е.И. Унбегаун
<Между 17 октября и 5 ноября 1935 г.>[1388]
Дорогие Борис Генрихович и <пропуск слов>. Не окликала так долго, потому что <зачеркнуто: мне показалось, что> ведь — вот как было дело. Я сказала: когда Вы к нам? Назначали сейчас. А Е<лена> И<вановна> ответила: следующая неделя у нас вся занята, а потом — видно будет. Ну, видно, так видно. И стала ждать — пока увижу и ничего не увидела, а если теперь пишу — так для очистки совести: во избежание недоразумения.
Я в отношениях не самолюбива, но совершенно разумна: пока я нужна — нужны мне. Любить можно не взаимно (я совершенно не понимаю, как можно любить взаимно: толчение на месте) но дружить не взаимно — бессмысленность. Дружба — 2 — <зачеркнуто: совместная дорога> <над этим словом: спутнический>: вместе идти в Борм: с одним главным действующим «лицом» Бормом, но с соединенными усиляниями (sic!) и объединенными заботами <над этими словами: в четыре ноги, в две души, головы и так далее>.
(Для меня нет частных случаев, я всегда ищу закона.
Итак, мне совершенно не жаль будет потерять Вас обоих, если я Вам не нужна, ибо я так понимаю, что наше <нрзб.> спутничество было чисто — физическим (случайным) — спутническая ночь. (И руки, Е<лена> И<вановна>, виноградно-грабительские!) Руки и <запись оборвана>
<…> не жду (к себе, и вообще).
Я — как вы.
_____
P.S. Пишу только для себя. Аля, вообще, над такими вещами не задумывается, живет в инерции данного места, круга и т. д.
А Мур вас обоих очень любит.
А С<ергей> Я<ковлевич> недостаточно успел с вами сблизиться, чтобы замечать ваше отсутствие. Но, во всяком случае, у него к вам обоим полная приязнь.
— Ну*, вот. —
МЦ.
<На обороте листа>
Разница любить и дружить видна и в падежах:
Любить — кого-нибудь.
Дружить — с кем-нибудь (взаимность)
И еще:
«Я люблю собаку» Это не значит, что собака меня любит.
«Я дружу с собакой» Это значит, что собака со мной дружит.
Поэтому, не ждите, дорогие, что я буду по вас скучать — если вы по мне не скучаете. Я так же забуду вас — как вы меня, а — если вы меня уже забыли — уже забыла.
Начало письма (кончая словами «Руки и») печ. впервые по черновику, хранящемуся в РГАЛИ (ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 26, л. 113). Продолжение письма впервые — Марина Цветаева в XXI веке. 2011. С, 257. Печ. по тексту первой публикации.
80-35. Б.Л. Пастернаку
<Октябрь 1935 г.>
Дорогой Борис. Отвечаю сразу, — бросив всё (в то полу-вслух, как когда читаешь письмо). Иначе начну думать, а это заводит далёко.
О тебе. Тебя нельзя судить как человека, ибо тогда ты — преступник <вариант: чудовище>. Убей меня, я никогда не пойму, как можно проехать мимо матери, на поезде — мимо 12-летнего ожидания. И мать не поймет — не жди. Здесь предел моего понимания, нашего понимания, человеческого понимания[1389]. Я, в этом, обратное тебе: я на себе поезд повезу, чтобы повидаться (хотя м<ожет> б<ыть> так же этого боюсь и так же мало радуюсь). Не проси понимания от обратного (обратнее нет. Моя мнимая резкость). И здесь уместно будет одно мое наблюдение: все близкие мне — их было мало — оказывались бесконечно-мягче меня, даже Рильке мне написал: Du hast recht, doch Du bist hart[1390] — и это меня огорчало, п<отому> ч<то> иной я быть не могла. Теперь, подводя итоги, вижу: моя мнимая жестокость была только — форма, контур сути, необходимая граница самозащиты — от вашей мягкости, Рильке, Марсель Пруст и Б<орис> Пастернак. Ибо вы в последнюю минуту — отводили руку и оставляли меня, давно выбывшую из семьи людей, один на один с моей человечностью. Между вами, нечеловеками, я была только человек. Я знаю, что ваш род — выше, и мой черед, Борис руку на сердце, сказать: О не вы! Это я — пролетарий[1391]. Рильке умер, не позвав ни жены, ни дочери, ни матери. А все — любили. Это было печение о своей душе. Я, когда буду умирать, о ней (себе) подумать не успею, целиком занятая: накормлены ли мои будущие провожатые, не разорились ли близкие на мой консилиум, и м<ожет> б<ыть> в лучшем, эгоистическом случае: не растащили ли мои черновики. М<ожет> б<ыть> от того, что буря (как женщина) любит домоводство.
