Собой (ду-шой) я была только в своих тетрадях и на одиноких дорогах — редких, ибо я всю жизнь — водила ребенка за руку. Но именно п<отому> ч<то> всю жизнь — заботилась, всю жизнь и огрызалась — отгрызалась. На «мягкость» в общении меня уже не хватало, только на общение: (служение, бесполезное) жертвоприношение. Мать-пеликан, в силу создавшейся системы питания — зла. — Ну*, вот. —

О вашей мягкости. Вы — ею — откупаетесь, затыкаете этой ватой <над строкой: гигроскопической> дыры <варианты: зевы, глотки> ран, вами наносимых, вопиющую глотку — ранам. О, вы добры, вы при встрече не можете первыми встать, ни даже откашляться для начала прощальной фразы — чтобы не обидеть <над строкой: человек не подумал, что…>. Вы «идете за папиросами» и исчезаете навсегда[1392]. И оказываетесь в Москве, Волхонка, 14, или еще дальше. Роберт Шуман забыл, что у нею были дети, число забыл, имена забыл, факт забыл, только помнил <вариант: спросил> о старшей девочке: — Всё ли у нее такой чудесный голос?

Но — теперь ваше оправдание — только такие создают такое. Ваш был и Гёте, не пошедший проститься с Шиллером и X лет не проехавший во Франкфурт повидаться с матерью — бережась для Второго Фауста (или еще чего). Но — скобка — в 74 года осмелившийся влюбиться и решившийся жениться — здесь уже — сердца (физического!) не бережа. Ибо в этом вы — растратчики, ты — как «все». И будь я не я, Рильке ко мне бы со смертного одра приехал — последний раз любить! Ибо вы от всего (всего себя, этой ужасной жути: нечеловека в себе: божества в себе), как собаки <над строкой: собственным простым языком от ран> лечитесь — любовью, самым простым. И когда Ломоносова мне с огорчением писала о твоей «невоздержанности», по наивной доброкачественности путая тебя с Пушкиным и простой мужской страстностью истолковывая твой новый брак, — да, милая, — слава Богу! ибо это его — последний прицеп.

Только пол делает вас человеком, даже не отцовство.

Поэтому, Борис, держись своей красавицы.

«Абсолюты»… Слова не помню (да и не личное) — очевидно: «рассчитывала на тебя, как на каменную гору, а гора оказалась горбом анаконды (помнишь, путешественники развели костер на острове, а остров, разогретый <над строкой: раздраженный огнем>, перевернулся — и все потонули <вариант: пошли ко дну>…» Такое?

Ну, что ж… И все-таки на меня со стены глядят: твоя Мария Стюарт (Car mon pis et mon mieux — sont les plus d*serts lieux[1393], эту строку, подаренную мне тобой, у меня перед смертью выпросил Рильке, словами, робкими. Это было им последнее на земле полученное. Последняя получка) — в бок глядит, с условным коварством всех женских лиц того времени (Марины Мнишек время?) — подавленная <варианты: утвержденная, держимая, упроченная> своим кольчужным платьем — в одной руке перчатки, в другой, взятый на отвес, медальон — и руки не знают <вариант: ведают>, что творят[1394]. И Рильке глядит — ею, последней, одаренной (М<ария> Стюарт — ты — я Рильке — о, цепь!) и годовалый Мур глядит с сен-жильского плажа[1395] (Ich kann nicht zu Dir nach Wallis, ich habe einen einjahrigen Riesen — Napoleon — Sohn, der meiner <пропуск одного слова> bedarf[1396]) и еще, Борис, мой пражский каменный рыцарь[1397], самый человечный из всех вас.

Я сама выбрала мир нечеловеков, что же мне роптать???

— Это как Розанов, однажды, Асе: — Ты же понимаешь, что кроме Людей Лунного Света — нет никого[1398] (нет ничего стоящего).

Моя проза. Пойми, что пишу для заработка: чтения вслух, т. е. усиленно членораздельно, пояснительно. Стихи — «для себя», прозу — «для всех» (рифма — успех). Моя вежливость не позволяет час стоять и читать моим «последним верным» явно-непонятные вещи — за их же деньги. Т. е. часть моей тщательности (то, что ты называешь анализом) вызвана моей сердечностью. Я — отчитываюсь. — У меня было так, но (ряд примеров) ведь и у вас было так, вы только забыли… А Бунин еще называет мою прозу: безумно-трудной <над строкой: (Прекрасная проза, но безумно трудная)>, когда она для годовалых детей.

— Скоро пришлю тебе летние фотографии, посмотришь — передашь Асе. (Ты ведь всё жжешь: не хочу, чтобы Мура сожгли.) Вообще, давай переписываться — спокойно. А из-за тебя я разошлась с человеком, который меня любил весь прошлый год и во всем помогал[1399]. Помнишь, ты с внезапной мужской подозрительностью (нюхом!) — А кто этот человек? — Это шофер, русский. — Я знаю, что русский. Но вообще — кто? — Это мой сосед, с Юга России… <над строкой: семья>

В тот же вечер (ночь) — он всегда у меня что-нибудь чинил, и свободен был только от 12 ночи — А Вы Пастернака давно знаете? — Это самый мой близкий человек.

Вслух — не посмел, в письме поставил на вид, я — рассмеялась <вариант: задохнулась от негодующего смеха> — Как? Я — перед Вами отчитыв<аться>. Я, из-за каких-то соображений, должна скрывать, что Б<орис> П<астернак> мой самый близкий человек (Он думал, что самый близкий он!) Словом — разошлись (я только и умею!). Перестал писать и после моего приезда ни разу не пришел. И не придет. А я — очень рада. П<отому> ч<то> еще раз защитила невидимое от видимого и еще раз — всё проиграла. (Ибо ты же меня первый будешь укорять за жёсткость)

Образец взрывчатой силы вещества поэта. Бровью не повел, дыхание затаил — и уже обрушился свод. Вот видишь, Борис, ты на меня и не посмотрел, а от твоего непосмотрения я потеряла человека.

Про отъезд (приезд) я ничего не знаю[1400]. <Над строкой: Очевидно — Москва.> Поеду — механически, пассивно, волей вещей. Про твой приезд? Тебе нужно приехать с женой, иначе ты истерзаешься. Приехать, чтобы пожить, чтобы не быть новинкой <над строкой: никуда не ходить>, чтобы на тебя не ходили. Просторно — приехать, с <пропуск одного слова> (м<ожет> б<ыть> стол не столь широк[1401] — ах, Борис, Борис). Совсем и ни в чем не считаясь со мной: наша повесть — кончена. (Думаю и надеюсь, что мне никогда уже от тебя не будет больно. Те слёзы (а ты думал п<отому> ч<то> не хочу ехать) были — последние. Это были слёзы очевидности: очи видели невозможность и сами плакали. Теперь — не бойся после того, что ты сделал с отцом и матерью ты уже мне никогда ничего не сможешь сделать. Это (нынче, в письме: проехал мимо…) был мой последний, сокрушительный удар от тебя ибо я сразу подумала — и вовсе не косвенный, а самый прямой, ибо я сразу подумала: если так поступил Б<орис> П<астернак>, лирический поэт, то чего же мне ждать от Мура? Удара в лицо? (Хотя неизвестно — что легче…)

Твоя мать, если тебя простит, та самая мать из средневекового стихотворения — помнишь, <над строкой: он бежал и сердце выпало> сердце упало из рук, и он о него споткнулся. «Et voil* que le coeur lui dit: T’es-tu fait mal, mon petit?»[1402].