Приходили, конечно, стихотворные строки, но — как во сне. Иногда — и чаще — так же и уходили. Ведь стихи сами себя не пишут. А все мое малое свободное время (школьные проводы Мура, хозяйство, топка, вечная бытовая неналаженность, ненадежность) — уходило на прозу, ибо проза физически требует больше времени — как больше бумаги — у нее иная физика.

Отрывки заносились в тетрадь. Когда 8 строк, когда 4, а когда и две. Временами стихи — прорывались, либо я попадала — в поток. Тогда были — циклы, но опять-таки — ничего не дописывалось: сплошные пробелы: то этой строки нет, то целого четверостишия, т. е. в конце концов — черновик.

Наконец я испугалась. А что* если я — умру? Что же от этих лет — останется? (Зачем я — жила??) И — другой испуг: а что если я — разучилась? Т. е, уже не в состоянии написать цельной вещи: дописать. А что* если я до конца своих дней обречена на — отрывки?

И вот, этим летом стала — дописывать. Просто: взяла тетрадь и — с первой страницы. Кое-что сделала: кончила. Т. е. есть ряд стихов, которые — есть. Но за эти годы — заметила — повысилась и моя требовательность: и слуховая и смысловая: Вера! я день (у стола, без стола, в море, за мытьем посуды — или головы — и т. д.) ищу эпитета, т. е. ОДНОГО слова: день — и иногда не нахожу — и — боюсь, но это, Вера, между нами — что я кончу как Шуман, который вдруг стал слышать (день и ночь) в голове, под черепом — трубы en ut bemol — и даже написал симфонию en ut bemol — чтобы отделаться — но потом ему стали являться ангелы (слуховые) — и он забыл, что у него жена — Клара, и шестеро детей, вообще — всё — забыл, и стал играть на рояле — вещи явно-младенческие, если бы не были — сумасшедшие. И бросился в Рейн (к сожалению — вытащили). И умер как большая отслужившая вещь[1299].

Есть, Вера, переутомление мозга. И я — кандидат. (Если бы видели мои черновики, Вы бы не заподозрили меня в мнительности. Я только очень сознательна и знаю свое уязвимое место.)

Поэтому — мне надо торопиться. Пока еще я — владею своим мозгом, а не о*н — мной, не то* — им. Читая конец Шумана, я всё — узнавала. Только у него громче и грознее — п<отому> ч<то> — музыка: достоверный звук.

Но — пожалуйста — никому ничего.

Во всяком случае, пока — я справляюсь.

— Ну* вот. Я ничего не написала о людях, но в конце концов я никого сильно не полюбила за это лето, а только это — важно.

Мур (тьфу, тьфу!) совсем поправился. Говорят — очень красив. Мне важно, что — живой Наполеон: раскраска, сложение, выражение, не говоря уже о чертах. Только — светловолосый. — Еще бы написать Святую Елену[1300]: дань любви — за жизнь.

Обнимаю Вас. Простите и пишите.

                                       МЦ.

Впервые — НП. С. 500-504. СС-7. С. 292-294. Печ. по СС-7.

France

La Favi*re, par Bormes (Var)

31-го авг<уста>1935 г., суббота

                         Дорогая Анна Антоновна,

Началось с того, что разлила на хозяйскую клеенку чернила — и час замывала — я во всех таких работах неловка* и тщательна: в шитье, в мытье… Неловкость — мужская, тщательность — немецкая. Подвела —чернильница: яблоко ванька-встанька, с очень небольшим вместилищем для чернил: я нечаянно налила с краем и желая перелить обратно в бутылку — что* невозможно: лить из яблока! — залила* — стол. — Ну* вот. —

Сейчас — наконец!! — вечер, и если бы не качкий стол — все было бы хорошо. Вторую неделю здесь живет Аля — даже не здесь, а через три дома — и все же изводит меня до головной боли — пустой болтовней, хихиканьем, дразнением Мура, непрерывным напеваньем (чего не выношу!), аккуратными запаздываниями к каждой еде, ленью, — напр<имер> упорным отказом участвовать в фильме с платой 25 фр<ранков> в день и полным содержанием — участвует статистами вся местная молодежь и многие уже заработали по 300 фр<ранков> — «Не хочется». Зная, что отец — надрывается. Да и я. — Кроме быта, в котором нестерпима и возмутительна: вытирает посуду чуть ли не половой тряпкой, а выстирать — «как-нибудь»… т. е. за 10 дней не удосужилась: еле терплю! кроме быта — есть еще внутреннее: неприемлемое. Уезжает один или одна — сразу дружит, т. е. непрерывно проводит время — с другим, одна не остается ни часу, — все равно с кем — лишь бы болтать и хохотать. (Со мной почти не бывает, — только за едой и — изредка — на прогулках. Ей со мной — неинтересно). Отцу, к<отор>ый с величайшим трудом устроил ей эту поездку, за 10 дней не написала ни разу, — всем, кроме него. Она — неверная. Я ей ни в чем не верю, ни ей — ни в нее.

Жить зимой я с ней не буду: уйдут остатки сердца (физического). Мура непрерывно учит глупостям и он при ней — просто труден. Напр<имер>, каждый раз как спать — смешит, дово*дит до хохота, зная, что он нервен, а главное — видя, как я извожусь. Иногда — просто ее выгоняю.

Она не зла, но недоразвита морально: ни ответственности, ни обязанности, ни воли, ни верности.

Других чарует. Заговорит — хоть кого.

Причем — с виду, с боку — виновата — я*: я* громко говорю, ее — не слышно. И — главное — она молода и привлекательна, я — ни то, ни другое — и у всех мужчин права* будет — она. (Я — тиран, тяжелый характер, нелюдим[1301], — она полна радости и прелести — и т. д., не зная, что «тяжелым характером» меня в большей степени сделали последние годы — с ней).

Нет, жить с ней я больше никогда не буду.

(Кроме всего, у нее еще смутное поползновение — думаю: инстинкт — отбивать всех моих друзей — как кошка. Там, где это невозможно — в силу настоящей ко мне привязанности — она просто не бывает. Но там, где — начало дружбы — она сразу налицо, — а меня легко вытеснить: когда я вижу, что человек — мне: моим стихам, душе (больше у меня нет ничего) предпочел болтовню и молодость (ибо больше у нее нет ничего, ибо остальное — мое, сильно ослабленное), часу со мной — час с ней — я не оглядываюсь: для меня человек — осужден. Вы скажете — гордыня. Да. Она. Но она, а не смирение, спасала, спасает и спасет меня всегда — от всего: не только низостей (не соблазнялась!) — но от малейшей d*faillance[1302].

— На пляже много молодых чудесных лиц — юношеских. А я все-таки — поэт. И еще — женщина. И ни одного укола сожаления — что меня никто уже не будет любить — никогда, что я не в счет: потому что у меня взрослая дочь и седые (незакрашенные!) волосы. Мне — смешно (иногда — с добротою). А сколькие — голову бы себе разбили! И — разбивают! Гляжу на все это — из такого далёка. Без сожаления. Без вожделения.

Так ли будет смотреть Аля — через 20 лет?

Бог с ней.

Сейчас она «отбила» у меня одного моего молодого — моложе меня на 10 лет — собеседника[1304], каждый вечер до ее приезда приходившего ко мне на лестницу — поглядеть на звезды. Теперь не приходит — никогда, ибо весь день с ней не расстается: «проводит время»[1305]. Мне не жаль (ибо это оказался — хлам), мне презрительно. На нее и на него.