Впервые — Небесная арка. С. 223-224. СС-7. С. 370–371, Печ. по СС-7.
63-33. С.Н. Андрониковой-Гальперн
Clamart (Seine)
10, Rue Lazare Carnot
26-го сент<ября> 1933 г.
Милая Саломея,
Итак, начистоту: Е<лене> А<лександровне>[353] все это — просто — надоело. Если она узнает, что у Вас что-нибудь имеется, она на Ваших лаврах опочит и преподнесет мне Ваше — как свой собственный сбор. Нужно, чтобы Вы, если она Вас запросит, ответили ей неопределенно, а деньги послали ей не раньше 10-го, чтобы дать ей время, обеспокоившись, самой что-нибудь сделать.
И очень попросила бы как-нибудь обмолвиться в сопроводительном письме или при встрече, что Вы меня известили. Важно, чтобы она знала, что я знаю, что столько-то — Ваше. А то в прошлый раз была очень неприятная неопределенность, я многое знала, чего не могла сказать. Она с БОЛЬШИМИ СТРАННОСТЯМИ. Умоляю меня не выдавать А сообщение мне Вы можете объяснить моим беспокойством (СУЩЕМ!) о терме и Муриной школьной плате. Но все это не раньше 10-го. Пока же — отмалчивайтесь. Пусть сама постарается. Простите за эти гадости.
Целую и благодарю
МЦ.
Впервые — СС-7. С. 157–158. Печ. по СС-7.
64-33. В.Н. Буниной
Clamart (Seine)
10, Rue Lazare Carnot
29-го сентября 1933 г.
Дорогая Вера,
Почему замолчали? Я по Вас соскучилась. Я Вам писала последняя, — это не значит, что я считаюсь письмами, я только восстанавливаю факты.
Знаете ли Вы, что мой Иловайский «потенциально»[354] (русского слова, кажется, нет) принят в Современные Записки?
Нынче я, после долгого перерыва, опять за него принялась, и вот, естественно, вернулась к Вам.
Многое вскрывается в процессе писания. Эту вещь приходится писать вглубь, — как раскопки.
Напишу обо всем, если например, т. е. если буду знать, что всё это Вам еще нужно.
Обнимаю Вас.
МЦ.
<Приписки на полях:>
Здоровы ли Вы? А м<ожет> б<ыть> — уехали? Не собираетесь ли в Париж? Я бы ОЧЕНЬ хотела!
С «Посл<едними> Нов<остями>» очередные неприятности, впрочем «шитые и крытые»[355].
Впервые — НП. С. 439–440. СС-7. С. 256. Печ. по СС-7.
65-33. В.В. Рудневу
10, Rue Lazare Carnot Clamart (Seine)
3-го Окт<ября> 1933 г.
Милый Вадим Викторович,
Большая просьба: об авансе на терм. Надеялась, что обойдусь сама, но только что получила (очень позднее) предупреждение от Е<лены> А<лександровны> Извольской, что комитет помощи мне свое существование прекратил[356] и что у нее нет для меня ни франка. Поэтому совершенно не знаю, что* мне делать: нынче уже третье, а срок — пятнадцатого, а предупредила меня Е<лена> А<лександровна> Извольская только сейчас. На прошлые термы она, с помощью других моих друзей, все-таки собирала по несколько сотен, и я, не предупрежденная, естественно на что-то рассчитывала. А сейчас — ничего.
В Булонь из-за того же безденежья не переехали, и сын мой, пока, во франц<узской> школе, но мечты своей о русской не оставляю ибо не могу и не хочу видеть, как ребенок на моих глазах, неотвратимо и неудержимо, превращается в нечто чуждое — не только мне, а всем своим корням.
Слава Богу — время еще не упущено, но что* делать, чтобы в будущем году переехать? Я бы с наслаждением запродала всю свою работу на пять лет вперед, а работаю я — когда дает жизнь, верней: быт — за пятерых.
_____
Итак, милый Вадим Викторович, сделайте, что* можете с авансом. Мечтала бы о 300 фр<анках>, чтобы было с чего начать. Ведь я непременно отработаю, мой Иловайский у меня почти кончен, и II ч<асть> лучше первой, лиричнее, с большей силой тоски. Почти вся она о его чудных детях, именно чудных, — прекрасных как из мифа. Их молодость и смерть на фоне его старости и долголетия.
Думаю, что из всего пока написанного, это будет моя лучшая проза. Кроме того, в более отдаленном будущем, предстоит Блок, моя встреча с ним и его окружением. Убеждена, что 300 фр<анков>, о которых прошу, отработаю.
Очень прошу, милый Вадим Викторович, откликнуться возможно скорее.
Идет зима, т. е. уголь, но — не хочу походить на Ремизова, которого уже больше никто не слушает и к<оторо>го (между нами!) я недавно встретила здесь в Кламаре, в гостях, в очень подавленном состоянии, за десятой чашкой чернейшего чая (адского!), ибо, по его словам, напивался в прок.
До свидания!
МЦ.
Впервые — Надеюсь — сговоримся легко. С. 31–33. Печ по тексту первой публикации.
66-33. В.Н. Буниной
Clamart (Seine)
10, Rue Lazare Carnot
5-го октября 1933 г.
Дорогая Вера,
Написала Вам большое письмо, но к сожалению себе в тетрадку — было мало времени, а сказать хотелось именно сейчас и именно то, записала сокращенно, т. е. для Вас бы абсолютно нечитаемо, а сейчас опять нет времени переписывать, но — не пропадет и Вы его все-таки получите и «современности» (будь она треклята!) не утратит.
Пока же:
Сын поступил в школу, значит и я поступила. Целый день, по идиотскому методу франц<узской> школы, отвожу и привожу, а в перерыве учу с ним наизусть, от чего оба тупеем, ибо оба не дураки, Священную Историю и географию, их пресловутые «r*sum*», т. е. объединенные скелеты. (Мур: «Так коротко рассказывать, как Бог создал мир, по-моему, непочтительно: выходит — не только не „six jours“[357], a „six secondes“[358]. Французы, мама, даже когда верят — НАСТОЯЩИЕ безбожники!» — 8 лет.)
С тоской и благодарностью вспоминаю наши гимназии со «своими словами» («Расскажите своими словами»). И, вообще, человечные — для человека. У нас могли быть плохие учителя, у нас не было плохих методов.
Растят кретинов, т. е. «общее место» — всего: родины, религии, науки, литературы. Всё — готовое: глотай. Или — плюй.
_____
«Открытие» мое замолчали[359], я теперь о другом рассаднике «общего места» — Посл<едних> Нов<остях>. Ни да, ни нет. И, другое открытие, даже озарение: все Посл<едние> Нов<ости> — та игра, помните? «Черного и белого не покупайте, да и нет не говорите»… Должно быть, у них нечистая совесть, раз не вынесли (совершенно невинных!) глаз Царя.
_____
Иловайского кончаю совсем. Сейчас пишу допрос (который знаю дословно — от следовательницы, не знавшей, что я «внучка»: рассказывала в моем присутствии, не называя Иловайского, и когда я спросила: «А это, случайно, не Иловайский был?», она: «Откуда вы знаете?»).
